Само собой, роман не был единственным литературным жанром, который экспериментировал с темами удовольствия и желания. В римский период мы наблюдаем непреходящий интерес к проблеме желания, каковой она была поставлена еще в «Пире». За одним показательным исключением, последователи Платона отклоняют то, что считают его лицемерным, самооправдывающимся морализаторством относительно гипотетических видов удовольствия13, и принимают – и прославляют – удовольствие как социальный факт. Увидим мы и то, что даже античный роман приблизится к позиции Плутарха, согласно которой сила желания может быть обращена на общее благо через брак.

Из Античности до нас дошли четыре литературные переработки диалога «Пир», одна из них – эпизод из романа Ахилла Татия «Левкиппа и Клитофонт». Первую переработку, Erōtikos Плутарха, написанную на рубеже II века, мы уже рассмотрели. Там довольно серьезный диалог Платона, оправдывающий желание – в частности, гомосексуальное желание – стремлением к Прекрасному через созерцание возлюбленного, оказывается иронически перевернут. Поскольку даже философу бывает необходимо ограничивать erōs, Плутарх полагает, что истинной sōphrosynē достигает лишь тот, кто принимает удовольствие как данность и осуждает не само удовольствие, но излишества, злоупотребление, наконец, лицемерие, призванное скрыть перечисленные пороки, а потому из всех – порок наиболее предосудительный.

Хотя то, что Плутарх стремится наделить брак положительной моральной ценностью как целомудренный, гармоничный способ реализации мужского желания, и влияет на роман, все же именно ироническая подача диалога об удовольствии объединяет литературных последователей Плутарха. Они рассматривают диалог как нечто среднее между бесполезными спекуляциями и откровенным лицемерием. Ближе всего к Плутарху по форме оказывается произведение Erōtes («Две любви») Псевдо-Лукиана, в котором тот берется за тему в намеренно абсурдистском ключе14.

У него контекст дискуссии ироничен до смешного. То, что для Платона было серьезным изысканием о силах Эрота и Афродиты, здесь превращается в туристическую экскурсию в храм Афродиты в Книде. Подхватывая платоновское утверждение, что гомосексуальность более приемлема для достижения добродетели, чем желание к женщине, афинянин Калликратид и коринфянин Харикл спорят о том, что вызывает большее сексуальное возбуждение: передняя или задняя часть статуи. После того как к разговору присоединяется служитель храма и рассказывает о предыдущем посетителе, который и вправду провел страстную ночь со статуей (пятно на внутренней стороне бедра Афродиты тому доказательство), мужчины решают обсудить этот вопрос всерьез. Ликину, свидетелю дебатов, назначена роль судьи, и мы слышим именно его версию диалога, пересказанного третьему другу, Феомнесту. После пересказа Ликин признается, что считает аргументы афинянина в пользу однополой любви более убедительными, и поначалу Феомнест принимает это суждение за верное. В конечном итоге, однако, Феомнест начинает невольно вторить критике коринфянина, которую тот, выступая в пользу брака, высказал в адрес афинянина.

Харикл намекает на лицемерие философских дебатов о гомосексуальности. Если поклонение возлюбленному призвано способствовать стремлению к добродетели, почему же тогда такой человек, как Сократ, предпочитает любить физически привлекательного и морально неустойчивого юношу, а не увядшего, зато непомерно добродетельного старика? Вот как он это формулирует:

Здесь и появляются у последователей Сократа эти удивительные речи, которыми они морочат слух мальчиков, не обладающих еще зрелыми суждениями. Но человек, разум которого достиг расцвета, не может ими увлечься. Эти люди притворяются, будто любят душу, и, стыдясь любить красоту тела, именуют себя любителями добродетели. Порою мне хочется просто смеяться над ними. Почему же вы, возвышенные философы, с презрением пренебрегаете человеком, который дал себя испытать в течение долгого времени и показал, каков он есть, о чьей добродетели свидетельствует седина и старость? Почему вся ваша мудрая любовь стремится лишь к юным, о ком еще никак нельзя судить, к чему они обратятся в жизни?15

Когда слушателю Ликина, Феомнесту, предложено прокомментировать спор, он обращается к тому же аргументу, только с противоположной стороны:

Я удивляюсь высокопарности этой слишком уж надутой речи о любви к мальчикам. Мне по крайней мере кажется, что не очень приятно, проводя с мальчиком-подростком целые дни, выносить при этом Танталовы муки и терпеть жажду, когда красота плещется чуть ли не перед глазами и можно ее зачерпнуть16.

В данном случае мы имеем критику высоконравственной защиты гомосексуальности, но на сей раз не с позиции защитника брака, а с точки зрения гомосексуала, который предпочитает наслаждаться удовольствиями вместо того, чтобы изображать благопристойность. Феомнест идет дальше и предлагает собственную идею, как следует соблазнять юношу:

По мне, такой пусть будет любовь к мальчикам. А все возвышенные болтуны и те, кто задирает свой философский нос выше головы, пусть пичкают неучей тонкостями высокопарных слов. И Сократ был любовником, как всякий другой, и Алкивиад, когда лежал с ним под одним плащом, не встал нетронутым17.

Ссылаясь на утверждение Платона, что связь Сократа и Алкивиада не была сексуальной, не только Феомнест высмеивает лицемерие афинянина Калликратида, но и Псевдо-Лукиан иронизирует над всей традицией апологии гомосексуальности, восходящей к Платону. Его цель, однако, не в осуждении. Псевдо-Лукиан пишет в комическом ключе с тем, чтобы прославить желание.

То же легкое пренебрежение высоконравственностью присутствует и в античном романе. Ахилл Татий в своих «Левкиппе и Клитофонте» с деликатным юмором переосмысливает «Пир». Клитофонт и Левкиппа сбегают и отправляются на корабле в Александрию; во время путешествия на борту расцветает дружба Клитофонта и египтянина Менелая, который скорбит о своем возлюбленном, умершем три года назад. Пытаясь отвлечь Менелая от его горя, Клитофонт предлагает ему воспроизвести известный спор о том, женщины или юноши наиболее желанны как любовники. Клитофонту удается утешить Менелая, и двое мужчин становятся хорошими друзьями.

Вероятно, этот необычный эпизод мужской взаимоподдержки автор вводит намеренно, чтобы пробудить у читателя интерес к долго откладываемой брачной ночи Клитофонта и Левкиппы, и высокофилософский дискурс сознательно сводится к подшучиванию над читателем. Ирония заключается в том, что читатель в итоге так и не попадет в саму брачную комнату: Ахилл Татий отделывается одним предложением последней главы (8‑я книга, XIX глава) и «наконец сыграли свадьбу». Когда же мы слышим, как сексуально неопытный Клитофонт защищает «нежные губы» гипотетической любовницы перед опытным Менелаем, эти разговоры, которыми так наслаждаются и герой, и читатель, и есть все, на что последний может рассчитывать, ибо, как только Клитофонт достигнет объекта своего желания, читатель допущен ближе уже не будет. Непристойность здесь соединяется с идеей супружеской добродетели, недалекой от плутарховской.

Другие греческие романы подхватывают как скромные, так и пикантные элементы повествования Ахилла Татия. И хотя детали отличаются, каждый из романов имеет в своем основании романтическое воспитание молодой пары, которая должна преодолеть разнообразные препятствия на пути к брачному союзу. Каждое из повествований насыщено упоительными подробностями сексуальных злоключений пары. Подразумевается, что читатель разделяет пылкие ожидания пары от долгожданной консумации их законного брака. Приятное возбуждение и чувство социальной ответственности сливаются в читательской жажде подробностей и авторской готовности их предоставить. Любовь здесь не находится в противоречии с социальным порядком: прославление желания и есть прославление вновь установленного социального порядка.

В противовес стоит вспомнить последнюю переработку «Пира» Платона, «Пир десяти дев или о девстве» Мефодия, епископа Олимпа рубежа IV века. Ликуя от возможности продемонстрировать не только свою эрудицию, но и религиозное усердие, Мефодий изменяет условия платоновского диалога почти до неузнаваемости. Вместо аргумента о наслаждении и философии, как то было у Платона, или о достоинствах любви к мальчикам и любви к женщинам, как у Плутарха и его последователей, Мефодий разыгрывает диалог между незамужними женщинами, которые спорят о том, чье притязание на самоконтроль весомее: той девственницы, которая не испытывает сексуального желания вовсе, или той, которая испытывает его, но упорно воздерживается от всякого его удовлетворения.

И Плутарх, и Псевдо-Лукиан, и Ахилл Татий считают само собой разумеющимся право добродетельного мужчины на определенную степень сексуальной свободы, вопрос лишь в том, куда должна быть направлена его сексуальная активность. Мефодий изменяет базовое положение двумя разными способами. Во-первых, он устраняет предположение о сексуальной активности и заменяет его воздержанием. Во-вторых, он изменяет пол собеседников: вместо компании сексуально активных мужчин появляется компания девственных женщин. В следующей главе мы увидим, как идеал сексуального воздержания и образ героини, которая этого воздержания придерживается, служили апологетическим целям раннехристианской литературы. Однако наша ближайшая задача – понять, какое же послание должны были донести до своего читателя идеал супружеской любви и образ желанной и желающей невесты в античном романе.