На Лесбосе охотясь, в роще, нимфам посвященной, зрелище чудесное я увидел, прекраснее всего, что когда-либо видал, картину живописную, повесть о любви. Прекрасна была та роща, деревьями богата, цветами и текучею водой; один родник все деревья и цветы питал. Но еще больше взор радовала картина; являлась она искусства дивным творением, любви изображеньем; так что множество людей, даже чужестранцев, приходили сюда, привлеченные слухом о ней; нимфам они молились, картиной любовались. А на ней можно было вот что увидеть: женщины одни детей рождают, другие их пеленами украшают; дети покинутые, овцы и козы-кормилицы, пастухи-воспитатели, юноша и дева влюбленные, пиратов нападение, врагов вторжение. Много и другого увидел я, и все проникнуто было любовью; и мной, восхищенным, овладело стремленье, с картиной соревнуясь, повесть написать. И, найдя того, кто картину ту мне истолковать сумел, я, много потрудившись, четыре книги написал, в дар Эроту, нимфам и Пану, а всем людям на радость: болящему они на исцеленье, печальному на утешенье, тому, кто любил, напомнят о любви, а кто не любил, того любить научат. Ведь никто любви не избежал и не избегнет, пока есть красота и глаза, чтобы ее видеть. А мне пусть бог даст, разум сохраняя, любовь чужую описать1.
Благородный охотник, оказавшись у святилища нимф и очарованный его убранством, обращается к местному чичероне, чтобы тот рассказал ему свою историю. Тот одарен настолько, что умел сцены фресок из святилища превратить в настоящую пастораль: пастух и пастушка влюбляются друг в друга, но надежды на брак никакой, пока не раскрывается их высокое происхождение, и теперь уже можно праздновать брачный пир в святилище. Так начинается роман II века нашей эры Лонга Митиленского о Дафнисе и Хлое.
Если мы восстановим два ключевых греческих слова в финальной строке вступления, мы увидим, что Лонг дает интересную точку зрения на проблему того, как античная художественная литература отражала или помогала сформировать взгляды на брак: «Мне пусть бог Erōs даст, sōphrosynē сохраняя, любовь чужую описать». Что значило для писателя в самом себе воплотить модель комического, вынужденного самоконтроля, предстать человеком, с наслаждением говорящим о страстях других? Не раз исследователи утверждали, что роман, с его ироническим эротизмом и квазифилософским акцентом на браке героя и героини как партнерстве, представляет собой важный источник социальной и интеллектуальной истории сексуальности римского периода2. Отмечалось и то, что подробное описание достигшей брачного возраста героини в различных ритуалах сексуальных прелюдий устанавливало связь, соучастие (предположительно мужского) автора и его (предположительно мужского) читателя через читательское отождествление собственного желания с желанием героя в отношении героини3. В этой главе я берусь утверждать, что античный роман был призван мобилизовать это соучастие через желание во имя общественного порядка.
Начнем с пяти греческих текстов, которые составляют канон, известный под общим названием античного романа. Тексты эти были произведены между I веком до нашей эры и VI веком нашей эры пятью более или менее выдающимися писателями: «Повесть о любви Херея и Каллирои» Харитона, «Эфесская повесть, или Габроком и Антия» Ксенофонта Эфесского, «Левкиппа и Клитофонт» Ахилла Татия, «Дафнис и Хлоя» Лонга, «Эфиопика» Гелиодора. Сам жанр был лаконично описан Б. П. Риардоном, чей сборник английских переводов этих и связанных с ними текстов привел к волне интереса к жанру:
Герой и героиня всегда молоды, благородны и красивы; брак их нарушается или предваряется разлукой, путешествиями в далекие края и чередой несчастий, как правило крайне впечатляющих. Девственность или целомудрие, по крайней мере у женщины, имеет решающее значение, а верность партнеру, вместе с верой в богов, в конечном итоге гарантирует счастливый финал4.
Любовь и приключения, странствия и опасности – эти сюжетные элементы можно отыскать и в других жанрах, но именно их сочетание легко узнаваемо в античном романе.
Наше понимание этих историй затруднено фрагментарными данными о таких базовых вещах, как датировка и аудитория, отсутствующих отчасти потому, что по каким-то причинам жанр не привлекал внимание античных «литературных критиков». Современная научная дискуссия начинается в 1876 году с заявления Эрвина Роде, что тексты были созданы в конце римского периода, а их отличительные черты отразили в себе культурную ущербность эпохи. Последующие попытки реабилитировать роман как нечто большее, чем окололитературная халтура, поставили под сомнение как позднюю дату их написания – фрагменты папируса свидетельствуют о том, что этот жанр существовал еще в эллинистический период, – так и обвинения в некомпетентности их авторов5.
В дискуссии о датировке и литературном уровне жанра проблемным вопросом является его взаимосвязь с античной религией6, будь то традиции, описанные в самих романах, или параллельные тексты, в которых более прямо идет речь о предмете религиозной принадлежности, – еврейские «Иосиф и Асенефа» и христианские апокрифические деяния апостолов. Бэн Эдвин Перри, много сделавший для признания литературных достоинств романа, аргументировал свои утверждения ранним временем создания произведений и ловко использовал «так называемые христианские романы» для контраста, подчеркивающего достоинства первых. Он классифицировал языческие тексты как бесконечно превосходящие [религиозные] и решительно светские7. И тот факт, что изучение античного романа до сих пор происходит в отрыве от его еврейских и христианских аналогов, является результатом того, что Перри светское приравнял к культурно превосходному. Между изучением «религиозной» (еврейской и христианской) и «светской» (языческой) литературами Античности была проведена контрпродуктивная дисциплинарная линия. Однако такая стереотипизация по религиозной принадлежности ложна, какой бы привлекательной она ни казалась – что для историков-классицистов, которые утверждают жанровую изысканность за счет дистанцирования самого жанра от литературных параллелей, созданных якобы антиинтеллектуальным населением религиозных фанатиков; что для теологов, которые жаждут за любым чистым религиозным голосом утверждать первозданное божественное вдохновение, не опосредованное светской культурой8. В дальнейшем станет ясно, что ни один из жанров не может быть всецело понят без ссылки на другой.
В отсутствие внешних свидетельств того, кто писал или читал эти романы и почему9, их социальную принадлежность приходится выводить через сами тексты. Из-за их частого обращения к любовным и приключенческим мотивам до недавнего времени романы эти рассматривались исследователями как фривольные и антиинтеллектуальные. И если культурный упадок был неубедителен в качестве объяснения литературных недостатков жанра, то следующей наиболее вероятной теорией была женская целевая аудитория. Однако данная точка зрения более не приемлема10, и обращение к темам любви и брака требует менее пренебрежительного пояснения. Разумной отправной точкой становится идея, что романы и интеллектуальны, и фривольны одновременно – это литература намеренно игривая и рассчитанная на образованную мужскую аудиторию11. Следуя этой логике, Саймон Голдхилл предлагает объяснить повествовательный интерес к теме любви, переосмыслив пересечения удовольствий и текстов античной литературы о желании12. При этом «серьезную» цель романов – и причину их внимания к чарам любви и достигшей брачного возраста героине – еще только предстоит раскрыть.
Из-за скудного знания о заботах и обязательствах тех, кто создавал романы, мы рискуем слишком уж поспешно предположить, что элементы комедии, фривольности и чар предлагались читателю исключительно как увеселительные. Вскоре мы увидим, что романы могли «говорить» как легким, так и пронзительно серьезным тоном с мужчинами и женщинами античного полиса. Какой бы вывод ни был сделан о времени зарождения жанра, появился последний в эллинистический период или во времена римского владычества, обращение жанра к любовным проблемам по сути подростков дает важный ключ к пониманию забот региональной аристократии, которая во плоти и камне поддерживала инфраструктуру империи, охватившей все Средиземноморье.
Вероятно, обращаться к такому изношенному понятию, как роман, – тоже дело рисковое. Проблема усугубляется еще и тем, что в английском языке термины romance и novel несут отвлекающие коннотации. С самого начала необходимо уточнить, что romance (роман) не используется в том серьезном смысле, в котором его понимают Нортроп Фрай и его последователи. Он также не используется и в средневековом смысле, как его интерпретируют Евгений Винавер и его ученики. Но все же античные тексты, известные на английском языке как античный (ancient) или эллинистический (Hellenistic) роман (romance), и вправду имеют общие черты – то, как отношения между читателем и текстом, читателем и автором отражены в брачных интригах благородных подростков. Если роман на каком-то уровне и был об убеждении – о том, как писатель уводит читателя в свой вымышленный мир, – то историк культуры обязан спросить: кого убеждали и в чем?
В романе соучастие через желание привлекало мужского читателя к обновлению социального порядка, причем и символически – через идеологию брака как «крепостной стены города»*, и практически – поощряя к законному продолжению рода. Мое внимание в следующем параграфе к ближайшему «родственнику» жанра романа – христианским апокрифическим деяниям – покажет, что наиважнейшие свидетельства об античных читателях романа указывают на то, что они видели в романе именно такой гражданский посыл.
Помещая же роман в более широкий контекст, с учетом того, какое место занимал в греческой литературе времен римской империи erōs, я буду утверждать, что вместе ироническая подача и мотив желания срабатывали как медиаторы важного аспекта римских социальных отношений – династических забот провинциальной аристократии. Здесь мы увидим подчинение желания – желания и героя, и читателя – морали, то есть необходимости отпраздновать в финале повествования свадебный пир, а затем приступить к работе по поддержанию и обновлению города.