Такого рода поддразнивания подразумевали нечто большее. Настойчивая, если не грубоватая ирония Liber («Отчего ты полагаешь, что тебе под силу снести большие испытания, когда ты не выносишь и малых?») не только подчеркивала пагубность влияния других, но и сигнализировала о надежности самой Liber. И читатель, и автор прекрасно понимали, что личный интерес может проявляться по-разному. Что до matrona и ее отношений с соперницами, речь была одним из инструментов борьбы, представляя поведение одной стороны в положительном свете, а другой – в отрицательном.

Когда же в фокусе оказывались отношения между читателем и автором, опасность речи, за которой скрывался личный интерес, таилась в ложном соучастии между говорящим и аудиторией. В этом-то и суть иронии Liber. Именно использование речи как соревновательного инструмента, от которого предостерегает автор, и вступает в игру, правда, уже не между читательницей и ее соперницами, но между автором и его соперниками. Духовный наставник ни в коем случае не оставался в стороне от какофонии заявлений о духовном мастерстве: чаще всего ставки в конкуренции между программами (и поставщиками) духовного обучения были даже выше.

По сути, духовный наставник подсказывал условия, при которых верующая могла обрести уверенность в том, что непогрешимый Бог признает ее испытания и она обретет ободряющую и наполняющую силами самоинтерпретацию. Духовник спекулировал возможностью определять конкурентное положение других собеседников своего слушателя и таким образом пытался внушить, что его совет был бескорыстным, в то время как другие претенденты на доверие слушателя предлагали лишь льстивое ободрение, такое же опасное, как и светская лесть. Те, кто разделял статус matrona, и вовсе были озабочены утверждением собственной важности больше, чем искренним стремлением к добродетели. И лесть, и разочарование оттого, что другие хвастаются своими духовными достижениями, могли подрывать христианскую культуру.

Стремление защитить христиан-аристократов от корыстных советников вполне могло стать поводом для взаимных обвинений среди религиозных специалистов. Так или иначе, проблема, чьи советы считать надежными, признавалась серьезной всеми без исключений. Как мы видели в «Собеседованиях» Иоанна Кассиана, отклонение христиан от намеченной цели из‑за зависти или соперничества за славу было одной из главных забот монашеского сообщества. Неудивительно, что отношения между исповедующими аскетизм было омрачено тем же напряжением, которое характеризовало отношения между аскетами и мирянами; и это же было совершенно очевидно для Кассиана, считавшего себя посредником между аскетизмом выдающихся личностей и поддержанием всеобщего единодушия. Спустя несколько поколений эти направления монашеского мышления, развитые после Кассиана итальянской ценобитской традицией, воплощенной в святом Бенедикте, объединил Григорий Великий16.

Переход от обсуждения «Собеседований» Кассиана, написанных в начале V века, к сочинениям Григория, написанным в конце VI века, – не такое уж и отклонение от темы: как уже упоминалось, без точной даты и сама Liber может относиться к любому периоду между двумя этими полюсами. И, конечно же, важной причиной затруднений с датировкой Liber является неизменный характер религиозных интересов, которые, как это часто обычно бывает, от поколения к поколению меняются совсем незначительно.

Письма Григория к мирянкам отражают его убежденность в необходимости утешения и ободрения «третьего ордена» церкви – женатых и замужних мирян17, но он не пускается в анализ саморепрезентации, какой мы наблюдали в Liber ad Gregoriam. Зато такое обсуждение, что, пожалуй, не удивительно, можно встретить в его Moralia in Job, которая берет свое начало в проповедях, произнесенных в Константинополе в 580‑х годах перед его товарищами и другими церковными служителями18. В этом трактате поднимаются вопросы, схожие с теми, что поднимались в Liber ad Gregoriam, и рассматривается проблема Иова, праведного мирянина19.

По Григорию, притязания на добродетель могут быть деструктивны, если они проистекают из советов, данных псевдодуховником. Желание казаться авторитетом в вопросах жизни во Христе часто становилось результатом стремления к самопродвижению – порока, который, как и многие другие, мог показаться проявлением противоположной ему добродетели:

Иные пороки нередко принимают облик добродетелей, и расточительность прикидывается милосердием, скупость – бережливостью, жестокость – справедливостью; подобно тому и жажда пустой славы не способна хорониться в молчании и разгорается во рвении к милосердию, и могущественное желание хвастовства побуждает человека говорить без сдержанности, и желание выставляться напоказ прорывается наружу, как бы вместе с желанием дать совет (Moralia in Job, 23.11.19).

Мы уже сталкивались с подобным описанием в седьмой главе Liber. И без того оскверненные речи saeculum оказываются тем более пагубными, что превращаются в ложное притязание на святость.

Григорий с осторожностью подчеркивает, что именно испытания и неудачи, а вовсе не слава являются признаками подлинного прогресса в христианской жизни. Те же, кто утверждает, что духовные достижения даются им легко, должны быть разоблачены как искатели славы; это люди, которых духовная жизнь привлекает как арена для соревнования за статус, да и то лишь потому, что они не способны соревноваться в более агрессивной среде светской жизни:

Ибо есть люди, что, по неспособности своей следовать законам мира сущего и обресть в нем славу, устремляются к показной святости, рядятся в одежды благочестия, жаждут подражать древним отцам и подлинно занимаются чем-то малым и незначительным, но не желают подражать великим делам и тем, что проистекают исключительно из корня милосердия (20.14.31).

Эти мнимые эксперты на самом деле агенты дьявола, и их злонамеренность не случайна. Ибо зло наиболее действенно, когда приманкой для жертвы служит очарование добрых дел:

Отсюда и приспешники [Дьявола], когда не могут навредить явным злодейством, часто принимают вид благодения… ибо, если бы злые были явно злыми, добрые вовсе не приняли бы их. Но они перенимают нечто от образа добродетельного, чтобы, когда добрые люди приняли в них любимое ими добро, то вместе с ним приняли бы и яд, которого хотели бы избежать… (33.24.44).

Однако такой обман имеет свои пределы. Видимые добродетели нестабильны, если не коренятся в милосердии, и потому долго эту ложь таить не получится.

Ибо всякий притворщик в своем желании казаться праведным никогда не сможет явить себя чистым во всем: и когда он лицемерно присваивает себе некоторые добродетели, но тайно поддается порочным привычкам, то сокрытые пороки вскоре вырываются на поверхность и обнажают прикрытое лицемерие20.

Это верно не только в отношении ложного учителя, но и в отношении искреннего христианина: «Доброе дело скоро изничтожается искусителем, стоит только однажды отъять его от уз милосердия» (28.22.46). И только поддержание милосердия, забота о благополучии всего общества обеспечивают настоящий духовный прогресс. Естественно, это ведет к испытаниям и неудачам, но именно дух милосердия и придаст сил для преодоления любых препятствий.

Григорий подчеркивает, что серьезные христиане заботятся о том, как их поступки влияют на других. Одним из признаков их истинной святости является то, что они

осмотрительны во внешнем своем поведении, дабы подавать благой пример своим братьям, и бдительно наблюдают за своим внутренним поведением… Псалмопевец [говорит] о Святой Церкви, что она должна быть прекрасной как для себя «внутри», так и для других «снаружи», возвышая себя внутренней славой и наставляя других внешними примерами поступков (19.12.20).

Такая забота о последствиях своих поступков имеет почтенную патристическую традицию, и потому совсем не удивительно повстречать ее снова в Liber ad Gregoriam.

Liber не только призывает читательницу с осторожностью относиться к тем, кто будет ее учителями, но также воздержаться от злоупотребления собственным влиянием на окружающих. Само собой, ее действия направлены на то, чтобы завоевать общественное одобрение, и ее заинтересованность в этом, таким образом, связана уже не с конкуренцией, но с назидательностью. Это особенно верно в отношении семьи, которая одновременно относится и к частному, и к публичному: к частному – в том смысле, что она является наиболее подходящим местом деятельности для скромной и целомудренной matrona; к публичному – в том смысле, что правила самопрезентации действуют там так же, как и в любом другом сообществе. Это напряжение между публичным и частным усугубляется тем, что это самое частное внутри семьи всегда выполняло символическую, публичную функцию.

Главная публика женщины – ее муж (предположение, которое, бывает, ставит под сомнение и сам Liber, хотя все чаще подвергает его переосмыслению). Если она пытается угодить ему в мирских терминах сексуального влечения, она должна в равной степени попытаться сделать это и в потусторонних терминах духовной целостности. Причем два этих аспекта вовсе не обязательно рассматриваются как противоположные, скорее как два аспекта – один больший, другой меньший – ее супружеской роли.

Вот в чем твоя истинная забота об угождении: так же, как ты заботишься о том, чтобы угодить глазам супруга, позаботься также и о том, чтобы угодить ушам, и не позволяй никакой горечи выходить из твоих уст, чтобы та, попав в уши супруга, не свидетельствовала бы о неприглядности твоей души.

При этом социальная структура вовсе не подвергается сомнению. Скорее жена, оказывая влияние на своего мужа, побуждает его к святости – послушанию Богу – через свое послушание. В воображаемой сцене Судного дня, говоря с Богом, она вспоминает о своем благочестивом поведении: «Так же как я подчинялась ему, когда он давал мне указания, так и он будет внимателен к Тебе, милостивый Господь, дающий указания ему». И хотя, учитывая соотношение сил между полами, условия резко отличались, такой совет звучал такой же паулианской темой, что и данная Григорием характеристика святых, которые заботятся о том, какое влияние их поведение окажет на духовное развитие их собратьев.

Тут придется приложить некоторое усилие, чтобы осознать, что, по сути, такие предупреждения не были женоненавистническими. Самосознание было отличительной чертой морального авторитета как для мужчин, так и для женщин. Оно не то чтобы подрывало власть, напротив, было эффективным приемом для ее осуществления. Как предположил Конрад Лейзер, одной из центральных стратегий Григория по утверждению своей папской власти была «публичная риторика уязвимости власти»21. В публичном контексте беспокойство по поводу собственного влияния на других было признаком того, что человек не желает злоупотреблять ни доброй волей, ни восхищением своих собратьев.

Это может послужить контекстом для поучений Liber ad Gregoriam, где жена должна уделять особое внимание тому, какое влияние ее усилия оказывают на мужа. Заметно здесь и исполнение поучения Августина о том, что условия сосуществования в христианском браке должны быть не менее строгими, чем у монахов, – в самом деле, когда духовный прогресс воспринимался всерьез, препятствия на пути к нему были почти такими же. Где Liber упивается своей неоднозначностью, так это в гендерной принадлежности кодекса: лексика публичного мужчины теперь применяется к личной жизни женщины, и вот по итогу женщина должна научиться не только тому, как лучше всего влиять на других, но и тому, как делать это с помощью непрямого языка домашней сферы.

Итак, Liber занимает позицию, согласно которой нет необходимости преобразовывать повседневную жизнь женщин посредством новых ролей или новых действий, вместо этого женщинам следует помочь в восприятии своего обычного опыта как духовно обогащающего. Однако следует отметить, что любые попытки выйти за рамки личного постижения того, какой религиозной значимостью обладает обыденный человеческий опыт, Liber осуждает, если обнародование этого открытия является заявкой на высокий статус в глазах других. В этом можно углядеть доказательство того, что женщины действительно пытались установить такую связь. Но, как следует из Liber, эта связь не имела значения. Саморепрезентация в смысле оправдания своих действий перед другими отвергалась как ненужная или, что еще хуже, как вредящая духовному прогрессу. Мы видели, что и Liber, и Passio пытались приспособиться к новому акценту на самоинтерпретации, поощряя замужних женщин представлять себя духовными наследницами мучениц доконстантиновской эпохи. В итоге же Liber всего-то заверяла замужних женщин, что их ограниченный доступ к расширенному языку христианской идентичности не является недостатком: такая самоподача будет необязательна в том единственном суде, где идентичность имеет значение, – небесном суде Господнем.