Liber ad Gregoriam представляет проблему разочарованной matrona через конфликт между пороками и добродетелями внутри христианской души. Цель же остается прежней – укрепить способность христианки или христианина найти место собственным достижениям на фоне, вероятно, более впечатляющих успехов других. В Liber этот акцент кажется даже более актуальным для супружеских пар, которые так легко могут быть вытеснены притязаниями на добродетель со стороны аскетов, вызывающих более сильный отклик.
Августин предвидел подобные пререкания между аскетами и женатыми людьми, но подход Liber к идентичности заимствован непосредственно из литературы аскетических общин. Аскетическая община была лабораторией по изучению уязвимости христиан перед своими же единомышленниками и хрупкости притязаний отдельного человека на христианскую идентичность. Например, «Собеседования отцов-пустынников» Иоанна Кассиана V века читаются как исследование психической нестабильности аскета. В четырнадцатой книге подробно рассматривается история монаха, чье стремление к скромному совершенству подорвано примером другого монаха, чье призвание более славно на вид, – проблема, характерная для тех, кто еще не укрепился в своем призвании. Кассиан призывает смущенного монаха не покидать свой путь, ради подражания тому, кто, как кажется, следует более трудным путем. Если под влиянием сиюминутного порыва, каким бы благородным он ни был, монах устремится к добродетели без разбора, то не достигнет совершенства ни в одном из начинаний: результатом станет лишь отсутствие монашеской stabilitas, препятствующее духовному развитию. Действительно, «к Богу стремятся многими путями, и потому всякий должен с неуклонным вниманием к своему течению совершать тот путь, который однажды избрал, чтобы быть совершенным в своем призвании»13. Аскет, который заставляет других сомневаться в своем призвании, оказывается тем, чье стремление к чистоте ложно:
И потому тебе надобно остерегаться, чтобы не увлечься к учительству примером тех, которые, приобретя дар слова и искусство состязаться (поскольку могут красноречиво и удовлетворительно доказать то, что захотят), слывут владеющими духовным знанием у тех, которые не умеют различать силу и качество его. Ибо иное – иметь развязность на словах и чистоту речи, а другое – проникать в сущность небесных глаголов и чистым оком созерцать глубокие и сокровенные тайны, чего никак не предоставит человеческое учение, светская ученость, а одна чистота духа посредством просвещения Святого Духа14.
Мы отдалились от дискуссии о браке и приблизились к самой сути монашеского дискурса и монашеского мышления с их характерным недоверием к мирскому успеху и мастерству, когда те оказывались обращены против благополучия общины или против хрупкой отваги ее членов. Разумеется, обсуждаемые общины не идентичны, однако преемственность подхода свидетельствует о том, что монашеская и светская литература часто создавалась одними и теми же авторами и представляла собой один и тот же уровень религиозной проницательности.
Литературный жанр интересным образом используется для формирования восприятия социальной реальности в Liber ad Gregoriam. Liber встраивает аллегорический диалог, где пороки и добродетели соперничают друг с другом за право на душу читателя, в нарративную рамку, в которой уже происходит диалог между рассказчиком – он обращается к читателю во втором лице – и читателем, при этом последний может возразить автору. Использование прямой речи в рамках повествования всецело соответствует рекомендованным техникам живой ораторской речи, как их определили Квинтилиан и другие. И вот эта прямая речь образует вместе с формальной altercatio, происходящей между пороками и добродетелями, особенно насыщенное сочетание. Цель его – усугубить ощущение опасности, которую представляет для христианской духовности конкуренция, особенно конкуренция за право на идентичность.
В основном Liber написана во втором лице, в форме совета отдельному читателю, аллегорический диалог же – когда рассказчик переходит к описанию духовной борьбы, а затем к передаче слов оппонентов – от второго лица к третьему и первому. Прямая же речь переходит от первого лица ко второму, когда собеседники переключают свое внимание с себя на оппонента, то есть с защиты на агрессивную риторику.
Чтобы еще более усложнить дело, обращение к читателю во втором лице («Дорогое дитя, не бойся мимолетной печали») часто прерывается возмущением воображаемых ораторов («Ты услышишь, что они единодушно отвечают на твой вопрос так»), опять же, как и в аллегорическом диалоге, переходя от первого лица ко второму. Такие прерывания часто иллюстрируют, как именно интерпретирует злопыхатель стремление адресата взращивать в себе христианскую добродетель, после чего автор дает совет, как поставить такого критика на место.
Речи от первого лица, как правило, делятся на три категории: самоутверждающие (как ответы, предлагаемые воинственному собеседнику), дружеские советы читателю – подсказки от духовно преуспевших людей; и речи, фиксирующие раскаяние и покаяние тех, кто впал в заблуждение. В каждом из случаев повествование от первого лица предлагает оценку (положительную или отрицательную) духовных достижений человека. Эти возгласы вторят витиеватым выражениям пороков в аллегорическом диалоге и усиливают их; в итоге построение диалога в контексте самоутверждающих декламаций дает понять: критики читателя должны быть поняты как выразители этих самых пороков.
Эта полифония отражает идеологический контекст, в котором находилась римская matrona. И хотя считается, что каждый человек ответственен за свой духовный успех или неудачу, а в некоторой степени и за достижения окружающих, все же то, чем этот успех или неудача определены, – вопрос дискуссионный. Голоса Liber участвуют в словно бы бесконечной литургии интерпретаций: их носители то оправдывают собственное поведение, то дистанцируются от него (как в случае раскаявшихся грешников), то пытаются оценить поступки друг друга, часто с целью представить чужие действия в невыгодном свете.
Такое разнообразие противоречивых точек зрения может сбить с толку. Соперники matrona вполне могли быть заинтересованы в том, чтобы повлиять на ее самооценку – с тем, чтобы нанести ей урон. Таким образом, адекватное восприятие духовного прогресса было важно для matrona в той же мере, что и для монаха.
Обратившись к тексту Liber ad Gregoriam, мы увидим, что, выстроив само руководство в виде калейдоскопа противоречивых мнений, автор побуждает читателя осознать опасность духовной дезориентации. В открывающей части Liber рассказывается о риске, грозящем христианке, которая не уверена в своем призвании и может поддаться унынию: «Итак, я не хочу, чтобы ты думала, будто печаль может низвергнуть тебя, если ты примешь ее как нечто коренящееся в милосердии; но кто бы ни наслал ее на тебя, она – от дьявола». Первостепенная угроза – интеракции с другими людьми, которые подрывают ее чувство христианского призвания. В Liber другие христианки представлены вовсе не как соратницы или доброжелательные товарки, но как мирские злонамеренные соперницы, стремящиеся обесценить христианские деяния читательницы. Для автора Liber христианская идентичность – это вопрос установления взаимного диалога, в котором один христианин оценивает религиозную идентичность, предложенную другим.
Наиболее очевидно это, пожалуй, в аллегорическом диалоге, где духовная тревога предстает в виде опасных человеческих речений, вплоть до тождества оных с реальными грехами. Искушение аллегорически появляется в обличье аристократки, дочери дьявола, которая соперничает с читательницей во время судебного процесса в небесном судилище. Когда читательница сталкивается с Искушением, она призвана вспомнить, что если Искушение – дочь Дьявола, то она сама – дочь Бога.
…защищай благородство своего рода, и, если дочь Дьявола, которая, без сомнения, пребывает во всяком удовольствии от греха и во всякой возможности для преступления, попытается тебя одолеть, протестуй, говоря, что ты, дочь Верховного Короля, была незаконно опозорена дочерью пленного варвара. Протестуй энергично и беспощадно: воспользуйся положением своим благородным, истребуй для себя право властвования; приведи апостолов-заступников, предоставь армию мучеников в белых одеждах.
Противостоять искушению – показать свою дочернюю верность небесной семье.
Брачные отношения и сами могут стать площадкой изнуряющего соперничества. И Дьявол готов подпитывать эгоизм именно по причине той духовной силы, которую дает супружеская гармония. Получается, что брак вовсе не заведомый провал, но смелый жест неповиновения, требующий повышенной бдительности против сетей Дьявола.
Ибо уже в самом начале супружества… виновник всякого преступления предчувствовал, что станете вы убийцами его, и ни по каким иным причинам он не пытался то поначалу разжечь ссору между вами, то позднее посеять семена разногласий, но для того, чтобы он, Дьявол, смог разделить тех, кто объединился против него и желал жить в любви Христовой.
Идея супружеского согласия как христианского достижения соответствует и позиции христианских традиционалистов, о которой говорилось ранее.
Женщина в браке сталкивается с дополнительными сложностями. Если супружеские узы нарушены и супруги обращаются с жалобой к небесному суду, именно жена оказывается в невыгодном положении, ибо она несет ответственность за поддержание согласия. Но и выгодным ее положение носительницы добродетели тоже может быть:
Покажи… как кропотлива ты в служении милосердию, как благопристойна в своем повиновении приказам, и, связанный подобными суждениями, [твой муж] он, быть может, отринет собственную правоту и примет всецело твою волю как божественный образец, и будет трепетать от твоего неудовольствия, словно совершил святотатство.
Но если видимость супружеского единства нарушена, ответственность за это понесет жена:
Будешь благословлена, если, стоя в тот день [суда] перед трибуналом Христа, сможешь сказать: «Вот, Господи, человек, которого Ты назначил моим мужем: я вела его с такой покорностью, что он ни разу не воспротивился моей воле…» Как богомерзко, как горько будет, если, не приведи Господь, он, сам связанный узами различных грехов, пожалуется Судье: «Женщина, что дал Ты мне, сама же и вынудила меня поддаться духу ярости и гнева, и привела меня к греху своим извечным презрением. Из-за нее я впал в преступление… ее ничтожность привела к этому греху, ее высокомерие привело к тому».
По сути, мы все еще на территории языка морали, женского влияния и sōphrosynē, самоконтроля. Отличается лишь резкое недоверие к притязаниям и обвинениям, по которым и определяются статус и идентичность. Система пала, и злоупотребления, с которыми теперь сталкивалась женщина, могли ввести в заблуждение даже самых искренних христиан, если она не была должным образом обучена толкованию Писания:
Ибо так имя порока примыкает ко всякой добродетели, что верная зовется праздношатающейся, а неверная – утонченной. И вот уже пороки встают на место добродетели в разуме человеческом, и непросвещенная простота судит о том, что ублажает смертных, как о достойном следования.
Поддаться соблазну подобной семантической борьбы – значит угодить в капкан. Христианка не извлечет выгоды из того, что ее втягивают в соревнование по присвоению имен. Но другие будут дразнить ее в надежде втянуть в эту бесплодную затею самоутверждения:
Отчего подвергаешь себя упрекам смертных и презрению толпы? …Почему воздерживаешься от высказываний, когда тебя, уверенную в собственной невинности, обвиняют, так что кажется, будто и ты подтверждаешь обвинение, которое тобою не разоблачено?
Единственный безопасный ответ – не отвечать вовсе. Но в рамках повествования необходимо дать ответ, поскольку моральное превосходство позиции автора должно быть окончательно доказано. Таким образом, Liber допускает абсурдность формулировки рекомендуемого отсутствия ответа в пересказываемом диалоге. Вот что должна ответить читательница своим соперницам, подвергающим ее ложным насмешкам:
Человек, бегущий от линии мечей, что преследуют его, не имеет времени для промедлений и размышлений об оскорблениях… и если потребуется возмездие, то не на поле, где бушуют мечи, будут составлены протоколы и вызваны свидетели. На поле битвы пусть умолкнут слова: я сохраню терпение… именно терпение обеспечит мне безопасность в городе: пусть оно будет моим представителем в присутствии Короля.
И в этом – суть проблемы христианской идентичности. Христианин обязан ответить своим критикам, пусть только для того, чтобы сказать, что их насмешки не заслуживают ответа. Отказ от ответа, в свою очередь, становится триумфом социолингвистического подхода: вместо того чтобы принять обвинения, выдвинутые ее оппонентом, праведная матрона обвиняет своего обвинителя в разжигании соперничества, сами условия которого свидетельствуют о незнании обвинителем благородных идеалов христианской общины.
Мы уже наблюдали, как автор Liber призывает читательницу воспринимать равнодушно насмешки, одновременно удовлетворяя таким образом злорадство от собственного морального превосходства. Противоположный парадокс скрыт в призыве к читательнице совершенствовать беспристрастную речь (puritatis index loquella), речь без всякой риторической стратегии, несмотря на то что читательница вообще-то владеет навыком защиты, живя в среде, заряженной потребностью в самопродвижении.
Если проследить происхождение идеи «беспристрастной речи» до самых корней в классической и эллинистической моральной философии, ее социальная функция прояснится. В нашей литературе читателю рекомендуется культивировать модель самопрезентации, свободную от ограничений и искажений, связанных с корыстным позиционированием, при этом та же нейтральная рамка утверждается и для взаимодействия между автором и читателем. Если требование беспристрастной речи противопоставляет собственную речь заинтересованной речи равных, то предлагать беспристрастную речь религиозным последователям или литературному покровителю – значит предлагать программу морального возвышения ради их же блага и предполагать, что на свой совет – устный или письменный – можно полагаться как на морально обоснованный.
Здесь мы видим связь с древним дискурсом о parrhēsia, откровенной речи. Дэвид Констан охарактеризовал сдвиг в значении этого термина от классического к эллинистическому периоду как переход от свободы слова классических граждан к морально утвержденной честности или искренности эллинистической дружбы, противоположной лицемерию корыстного льстеца15. Такое развитие отражает замену демократии монархией и, следовательно, появление новых видов покровительства. Друзья «большого» человека должны быть тщательно проверены на наличие признаков паразитического корыстного интереса, то есть на склонность льстить покровителю вместо того, чтобы предупреждать его о суровых реалиях, особенно с учетом того, что неприятное предупреждение в конечном итоге могло служить его интересам. Проследить следы оппозиции между откровенной речью и льстивой в поздней Античности трудно только из‑за их распространенности. Она, несомненно, была общим местом на протяжении всей поздней Античности и в риторике, и в моральной философии и, вероятно, составляла часть аппарата, на который могла опираться такая парафилософская работа, как Liber ad Gregoriam.
В большинстве случаев Liber подходит к беспристрастной речи с точки зрения говорящего: книга призывает читательницу воспринимать себя как владеющую этим искусством и, следовательно, быть на стороне истины, противостоящей ложной риторике духовно заблудших. Но на деле в этом призыве подразумевается подход к беспристрастной речи с точки зрения слушателя, то есть с позиции того, кто должен различить достойных и недостойных. Liber представляет своего адресата как социально значимую фигуру, окруженную людьми, чьи попытки поддерживать сопричастность омрачены личными интересами, и явно предупреждает о таких притворщиках ложной близости: «Пусть никто не соблазнит тебя пустыми словами, но принимай с терпением то, что не сокрыто за облаком льстивых или цветистых речей». Если речь может служить для утверждения ложного соучастия между говорящим и слушателем, то доверять следует тому, кто не уклоняется от неприкрытой правды. Это отлично объясняет дерзость тона, которая характеризует многие эпистолярные и проповеднические тексты поздней Античности: шутливая готовность унизить аудиторию служит признаком независимости и, следовательно, морального превосходства говорящего.