Финальная серия текстов – Gesta (деяния) римских мучеников – дает нам некоторое представление о том, как matronae пытались осознать изменения их статуса, вызванные христианизацией. Малоизвестные, однако сохранившиеся в необычайных количествах, Gesta являют собой благочестивые художественные произведения, написанные в Риме в V и VI веках для прославления мучеников города. Отличить Gesta от доконстантиновских деяний мучеников можно по их романной форме. В частности, героиня в них рассматривается еще и через оптику римской церкви, в момент, когда последняя как раз встраивается в налаженные практики средневековой религиозности. В большинстве случаев Gesta используют новый образ героини как воплощения христианской чистоты и духовной силы. Однако, если внимательно приглядеться, становится понятно, что Gesta отражают и некоторое беспокойство в связи с трансформацией героини. Судя по всему, беспокойство вызывал вопрос о том, будет ли аскетическая героиня в своем новом обличье вести за собой matronae, от которых во многом стала зависеть церковь, или же она будет их отторгать.

Более 100 лет назад Альберт Дюфурк предположил, что Gesta создавались для продвижения римского культа мучеников, которые, в свою очередь, являлись основным инструментом для борьбы католичества с манихейством. Как известно, манихеи были настоящими чемпионами строгого аскетизма, католические же писатели еще со времен Иовиниана вынуждены были признавать благо брака, дабы не оказаться обвиненными в ереси. Дюфурк утверждал, что к середине V века, времени правления Льва Великого, ситуация переменилась и католики соревновались с манихеями за право претендовать на аскетический идеал1. Поскольку с момента публикации работы Дюфурка Gesta не изучались, его гипотезу сложно оценить. Однако же Gesta часто объединяют мученичество и девственность2, и вполне возможно, что целью этих текстов было поддержать католическую идею ценности человеческого тела в противовес манихейскому дуализму и вместе с тем предотвратить монополию манихеев на аскетическую добродетель через описания героических страданий мучеников.

Создавая своих героев и героинь, авторы Gesta переплетали повествовательные принципы античного романа и апокрифических Деяний апостолов вокруг целиком или отчасти вымышленных персонажей. Этот процесс литературного слияния и повторного использования привел к неразличению границ между духовными испытаниями доконстантиновских мучеников и аристократических дев Рима V века. Таким образом, Gesta придали литературную значимость аскетическому призванию, ибо вписали его в более раннюю литературную традицию и набирающий силу культ мученичества3.

Почитание образцовой фигуры хоть и подразумевало полное отождествление почитателя и его объекта почитания, однако не требовало этого. Теоретически такое подключение не было обязательным. Пример был всеобщим, и каждый мог и должен был почерпнуть из него то, что было для его или ее положения наиболее полезно. Борьба героев и героинь за свою телесную и духовную чистоту должна была обеспечить моральный подъем аудитории, далекой от этого самого примера и готовой слушать о мученичестве во время праздничной литургии по определенным дням4.

И все же, если присовокупление аскетических героинь к сонму мучеников было оправданным и убедительным, оно вызывало напряженность внутри церкви из‑за пренебрежения женатыми мирянами. Ведь мужчины и женщины всячески стремились подчеркнуть соприкосновение со своим объектом почитания. Иероним, отказываясь признавать женатых священников, задал вопрос: «Пребывает [ли] он во Христе? Верующий во Христа должен поступать так, как Он поступал. Но если кто безрассудно подражает добродетелям Господа нашего, не пребывает он во Христе, ибо не поступает как Христос поступал»5. Слишком уж сильный акцент на идеале девственности мог привести к непредвиденным результатам. Общим для большинства римских женщин оказалась невозможность претендовать на венец мученичества, если тот требовал обета вечной девственности. И чтобы быть примером в стремлении, казалось бы, к вечной борьбе за imitatio Christi, героиня должна была возбуждать восхищение и любовь и при этом не казаться совсем уж недоступной в своем совершенстве, дабы ее образцовые качества не отбивали желания подражать ей.

Место аскетической добродетели – девственности или отвращения к супружеским отношениям – в конструировании героинь Gesta так и не получило должного внимания. Отчасти это произошло из‑за путаницы в литературном жанре. Хотя Gesta martyrum имитируют содержание доконстантиновских Acta martyrum, все же первые и по форме, и по замыслу оказываются ближе к жанру христианского романа, примером которого являются апокрифические деяния апостолов. Роковая демократичность деяний мучеников, за которыми стояли реальные исторические личности безо всякого учета социального класса или семейного положения, не вполне устраивала общество, проявлявшее безграничный интерес к рангу и статусу, как духовному, так и социальному. Это означало, что при создании героини Gesta следовали древним романам и апокрифическим деяниям, предпочитая фигуру, которая, при собственном совершенстве в вопросах телесной и духовной чистоты, одновременно вызывала бы восхищение своим богатством, семьей и красотой. Эти качества усиливали магнетизм героини: ожидалось, что такому персонажу, в котором можно было найти меньше всего недостатков, аудитория будет сочувствовать наиболее глубоко.

Однако манихеи утверждали, что почитание мучеников было ничем не лучше идолопоклонства. Еще в 397 или 398 году Августин защищал культ мучеников от манихейских атак, утверждая, что истинной целью такой набожности является нравственное совершенствование верующих, а вовсе не их поклонение. Это означало, что христианские писатели должны были выставлять борьбу мучеников так, что она оказывалась одновременно и борьбой каждого из христиан с искушениями порока. Такое толкование опровергало обвинения в идолопоклонстве, однако приводило к еще одной проблеме: те, чьи личные качества совпадали с качествами изображенных героев, теперь могли утверждать, что именно они, а не кто-то другой ближе всего подобрались к совершенной имитации.

Путаница, вызванная разрывом между теорией и практикой, усугублялась напряженностью между католицизмом и манихейством. То, что героини апокрифических актов воспринимались как отвергающие домашние добродетели – несмотря на представление воздержания как своего рода гиперцеломудрия, – может быть одной из причин, по которой литература, построенная вокруг таких героинь, на протяжении всей Античности была омрачена подозрениями в ереси. Из упоминаний в манихейском псалтыре мы знаем, что манихеи принимали героинь апокрифических актов за «своих»6. Это означало, что и ортодоксы, и их противники опирались на одних и тех же героинь, при этом каждый мог обвинить другого в неверном толковании. Так, современник Августина, Эводий из Узалы, охарактеризовал уклонение Максимиллы от Эгеата в «Деяниях Андрея» как опасное манихейское дело, хотя в это же время сам Августин защищал почитание мучеников от манихейского обвинения в идолопоклонстве. В одной из Gesta, не особенно известном Passio Anastasiae, мы станем свидетелями попытки «стабилизировать» аскетическую героиню, то есть предположить, что почитание и даже подражание ей со стороны женщин не означало, что сами поклонницы должны были отвергать замужество.