Решение Руфина Аквилейского перевести «Изречения» Секста на латынь следует понимать, учитывая именно эти обстоятельства. Это решение Иероним раскритиковал как проявление «глупости». Перевод был посвящен супружеской паре Авиты и Апрониана. Кое-что о семьях обоих супругов нам известно. Авита была племянницей Мелании Старшей и двоюродной сестрой Мелании Младшей, имевшей репутацию аскетки. Ее муж, Турций Апрониан, вероятнее всего, был двоюродным братом Турция II, чья жена Проекта получила в подарок знаменитый серебряный ларец24.

По-видимому, перевод «Изречений» был частью более масштабного проекта Руфина предоставить грамотным христианским мирянам духовную литературу, которая дала бы им чувство христианского предназначения и помогла сформировать религиозную идентичность тем, чья жизнь не была полностью перестроена аскетическим движением. В итоге мы имеем еще и его переводы «Толкования на Послание Святого апостола Павла к Римлянам» Оригена и анонимного семейного романа «Воспоминания псевдо-Климента»; в предисловии к своему переводу «Беседы на Псалмы 36–38» Оригена, посвященном Апрониану, он упоминает, что собрал проповеди в одном томе, чтобы они служили удобным руководством по духовному образованию25. В этом предисловии Руфин уверяет Авиту, что такие вопросы не выходят за пределы женской компетенции; заканчивается вступление уверением, что «человеческое тело не могло состоять только из сухожилий и костей, божественное провидение даровало ему и мягкость плоти». Однако «Изречения» Секста предназначены именно Авите, христианской matrona. В предисловии к своему переводу Руфин придерживается традиции, согласно которой Секст на самом деле был римским папой-мучеником Ксистом (Сикстом). Руфин утверждает, что его учения отличаются чистотой речи и силой смысла, которые позднее стали критериями аскетического совершенствования:

По прочтении она в соответствии со [своей просьбой] найдет его столь кратким, что увидит великие мысли, раскрытые в каждой малой строчке; столь исполненным силы, что смысл [даже] одной-единственной строки достаточен для совершенствования всей жизни; столь ясным, что даже далекая от чтения девушка не сможет ссылаться на отсутствие разумения26.

Как и беседы Оригена, собранные как руководство для ее мужа, эти краткие изречения должны были стать постоянным ориентиром.

Творение же в целом столь кратко, что вся книга никогда не сможет быть вдали от ее рук, занимая место какого-нибудь старинного драгоценного кольца. И действительно, представляется справедливым, чтобы тот, кому в соответствии со словом Божьим земные украшения внушают презрение, ныне был украшен нами вместо них ожерельем слова и мудрости27.

Метафора кольца – игра слов, возникающая за счет значения греческого encheiridion, оригинального названия книги, – усиливает идею, что книга должна быть всегда под рукой: «Таким образом, поначалу книга в руках пусть будет как кольцо, а немного позже пусть станет сокровищницей, дабы доставлять из сокровенных глубин напоминания о всей полноте учения о доброделании». Как и серебряный ларец Проекты, латинский перевод «Изречений Секста» является призывом «жить во Христе» на языке женского очарования и украшений.

Нет никаких оснований полагать, что если Руфин, обращаясь к Апрониану, называет Авиту его «сестрой во Христе», то и в браке эти двое следуют обету воздержания. Причины, по которым плодовитая и целомудренная matrona нуждалась в подобных назидательных чтениях, прекрасно объясняется тем, что matronae как раз начали замечать, что их статус идеала добродетели постепенно приходит в упадок. Этим же объясняется и различие между полемической позицией и пастырским инстинктом, о котором Иероним упоминал в своем письме к Паммахию. Встречается этот феномен и у других писателей, вероятно, в наиболее чистом виде – у Августина и Пелагия, чье разногласие по поводу свободы воли и благодати в итоге переросло в спор о браке и вожделении, сопровождавшийся обвинениями в манихействе28. При этом Августин и Пелагий практически сходятся в советах замужним женщинам. И поскольку датировка писем неточна, схожесть взглядов их авторов можно объяснить хронологическими причинами, то есть тем, что к моменту написания писем их спор еще не достиг драматического накала. Что касается пастырских вопросов, адресованных непосредственно женщинам, тут дистанция никогда не была значительной.

Письма Августина к Экдиции и к Целантии, которые ныне приписывают Пелагию*, рассматривают идентичную ситуацию, в которой женщина по собственной воле и без согласия мужа дает обет целомудрия и ее отказ от супружеских отношений используется мужем как повод для прелюбодеяния. Обеспокоенность последствиями аскетического движения живо проступает в обоих письмах. Августин начинает письмо с сожалений о том, что обет Экдиции был опорочен гибельным прелюбодеянием. Далее он предостерегает: ее обет был односторонним и, значит, нелегальным, но не потому, что воздержание не заслуживает похвалы, а из‑за фундаментального нарушения супружеского consensus (согласия). К счастью, после произошедшего Экдиция все-таки получила неохотное согласие мужа, и вопрос о том, должна ли она вернуться к нему, учитывая изначально односторонний характер обета, не стоит. Таким образом, Августин избавлен от сложной дилеммы, что же важнее: обет воздержания или обет брака. Что из этого – согласие между супругами или воздержание – было бы важнее в случае конфликта? Нетрудно представить, что в этот период духовные семейные советники сталкивались с такими проблемами, и не раз29. Требование воздержания могло обернуться катастрофой для сенаторской династии, как в случае Мелании и Пиниана.

В случае с письмом Пелагия к Селантии, имеющим сходство с его же письмом к Деметриаде и, таким образом, предположительно относящимся к 10‑м годам V века, ситуация немного иная. Селантия оказывается в том же затруднительном положении, которого Экдиция сумела избежать. Обязавшись соблюдать целомудрие без согласия мужа, она теперь преступает либо священный текст («Не уклоняйтесь друг от друга», 1 Кор 7:5), либо собственную клятву целомудрия. В любом случае ясно, что автор, независимо от своего отношения к аскетическим устремлениям женщины, понимал, что не может быть уличен в ее поощрении отказа от брачных клятв.

Существовал и еще один фактор: вместе с принятием обета воздержания Экдиция отдала свое наследство странствующим монахам, не посоветовавшись при этом ни с мужем, ни с сыном, своим потенциальным наследником. Не очень понятно, о какой сумме шла речь, но она была достаточно велика, чтобы вызвать возмущение, когда об этом стало известно. Августин не оспаривает ее право распоряжаться своими деньгами, однако он обеспокоен последствиями, которыми может обернуться для всей семьи этот поступок, направленный против ожиданий ее сына. О монахах, которым Экдиция пожертвовала свое состояние, ничего не известно ни нам, ни, вероятнее всего, Августину. И все же любопытно, что Августин никак не осуждает их. Возможности для беспорядков были бы просто безграничны, если бы мужчины и женщины, состоящие в несчастливых браках, легко поддавались на уговоры и, не советуясь со своими супругами, отдавали свое имущество любому аскету, который попадался на их пути, – особенно, как отмечает Августин, в тех случаях, когда имелись дети, которые и сами могли вырасти и обрести семейные обязательства, несмотря на приступ аскетического рвения родителей.