В это же время традиционалисты – как язычники, так и христиане – разрабатывали идеал брака, используя все более одухотворенный язык. Это хорошо видно по надгробным надписям того времени. Пожалуй, наиболее трогательной является серия эпитафий на стеле в Палаццо-дей-Консерватори в Риме, посвященных языческой паре – Веттию Агорию Претекстату и Фабии Аконии Паулине – и описывающих их совместную жизнь10. Претекстат давно уже признан центральной героической фигурой языческого сопротивления в сенате конца IV века и настоящим «образцом позднего сенаторского язычества»11. Префект претория и назначенный на должность консула, на момент своей смерти в конце 384 года Претекстат стоял на вершине римской политической иерархии, и партнерство с Паулиной явно украшало его пребывание в должности на радость публике.

Сама стела исписана по всем четырем сторонам и, по-видимому, была воздвигнута Паулиной в начале ее вдовства. На передней стороне в обычном лаконичном стиле изложен cursus honorum Претекстата и религиозные посвящения Паулины, с простым «Эти двое прожили вместе сорок лет» (ILS 1259, B3) в заключении. На каждой из боковых сторон стелы находится короткое стихотворение, посвященное Паулине Претекстатом, а на обратной стороне – длинное стихотворение Паулины, посвященное Претекстату.

Язык стихотворений к Паулине подчеркивает как публичные, так и личные аспекты ее добродетели, а также связь между ними. В стихотворении на правой стороне стелы явно прослеживается слияние гражданского и супружеского pietas – «ставить мужа превыше себя, а Рим – превыше мужа». Стихотворение на левой стороне достойно быть процитированным целиком:

Паулина – спутница нашего сердца, очаг благопристойности, хранительница целомудрия, чистая любовь и вера, посеянная небом, которой я вверил сокровенные тайны души, дар богов, что связывают супружеское ложе дружескими и целомудренными узами, с pietas матери, с супружеской благосклонностью, с привязанностью сестры, с послушностью дочери, с доверием, равным тому, что связывает нас с друзьями, в пожизненной близости, освященном союзе в прочной связи, открытости и согласии, [ты], помогаешь, любишь, заботишься, почитаешь супруга12.

Язык здесь одновременно трогательный и донельзя традиционный. «Дружеские и целомудренные узы» семейной жизни раскрываются в калейдоскопе идентичностей Паулины; может показаться странным, что в контексте брака Паулина упоминается еще и как дочь, но тут самое время вспомнить, что ее отец, Аконий Катуллин, и сам был префектом и consul ordinarius.

Длинная надпись на обратной стороне стелы, оформленная как речь Паулины к Претекстату, дает гораздо более подробное представление об их религиозной жизни. Она начинает с рассказа о его научной деятельности: по-видимому, он занимался исправлением греческих и латинских философских рукописей, что было жизненно важным для основанной на рукописях литературной культуры и что язычники и многие образованные христиане считали важным этапом в подготовке души к мистическому опыту13. Паулина называет древних авторов, которых изучал Претекстат, «мудрецами, которым открыты врата небес», что вызывает резкую критику со стороны некоторых христианских авторов, хотя и язык, и образы стихотворения использовались и ее соратницами среди христианских matronae.

В конце надписи мы видим, что Паулина обращается напрямую к мужу:

Ты, о супруг, научив меня благу, жребию чистоты и целомудрия, освободил от смерти. Ты вводишь меня в храмы и делаешь служанкой богов; ты свидетель того, как меня пропитала кровь [жертвоприношений] во всяческих таинствах. Благочестивый супруг, ты [делаешь меня] жрицей Кибелы и Аттиса, удостаиваешь таинствами быка, ты наставляешь меня в троякой тайне как служанку Гекаты; делаешь меня достойной таинств греческой Цереры. Благодаря тебе все почитают меня как благую и благочестивую, хвалят, ибо ты сам прославил меня как благую; прежде безвестная, я теперь известна всему миру. Ибо как с таким мужем не нравиться всем? Матроны Рима взирают на меня как на образец, и, если их дети похожи на твоих, они считают их красивыми, теперь и мужчины, и женщины стремятся перенять отличия, которые ты, как учитель, явил. Теперь, когда все это отнято, я, твоя жена, изнываю в печали, была бы я счастлива, если бы боги даровали мне мужа [меня] пережившего; но даже и так я счастлива, поскольку твоя я есть, была и скоро буду после смерти14.

Голос овдовевшей Паулины и сегодня звучит живо и убедительно в своей преданности и скорби, и все же мы не должны забывать, что язык, на котором она оплакивает мужа, имеет и публичный аспект. Рассказ Паулины об общем религиозном опыте дополняет cursus honorum Претекстата и наделяет его достоинством от прожитого и прочувствованного опыта. Гражданские и священнические достижения обоих супругов усиливаются их семейным единством, и их общие pietas воспринимаются не менее глубоко и трогательно – а скорее даже более – благодаря этому благопристойному публичному аспекту.

Мы можем уловить лишь бледное отражение тех многочисленных связей, частью которых являлась Паулина благодаря своим многочисленным обязанностям и должностям. Надпись, найденная на Эсквилинском холме, в районе, где предположительно стоял дом Паулины и Претекстата, свидетельствует о ее благодарности главной весталке, которая после смерти Претекстата воздвигла статую в его честь:

Фабия Акония Паулина распорядилась изготовить и установить статую деве Целии Конкордии, великой весталке, не только вследствие ее славнейшего целомудрия и замечательного благочестия в почитании богов, но и за то, что она ранее установила статую ее мужу, Веттию Агорию Претекстату, мужу светлейшему, единственному и достойному, которая должна была всячески почитаться девами и жрицами15.

Претекстат был верховным жрецом весталок при жизни, и обмен статуями между Целией Конкордией и Паулиной намекает на их связь в этой общей набожности девственницы и замужней женщины. Из письма близкого соратника Претекстата, Квинта Аврелия Симмаха, мы узнаем, что коллегия понтификов, управлявшая культом (членом которой он был), одобрила установку статуи, хотя некоторые опасались, что такой жест весталок, сделанный независимо от сената, будет противоречить традиции. Симмах соглашается с этим, добавляя: «Но я молчал, дабы нечто повторенное соперникам культа не обидело позднее тех, кто предлагал нововведение»16. Целия Конкордия воспринималась как религиозный новатор, что позволяет предположить, что угроза, исходившая от христианства в те годы, вполне могла разделить сенаторский класс. Некоторые, даже в таком традиционалистском ордене, как орден весталок, предпочитали религиозные эксперименты, другие же опасались, что любое нарушение традиции сыграет на руку христианам.

Однако, когда материальные знаки духовного союза Паулины с ее почитаемым мужем вызвали осуждение, исходило оно совершенно с другой стороны. По случайности в одном из писем Иеронима сохранилась оскорбительная аллюзия на то, что, по-видимому, является стихотворением Паулины к Претекстату. Вскоре после смерти Претекстата в 384 году Иероним пишет в 23‑м письме к Марцелле:

Какая перемена положения! Тот, кто за немного дней назад касался вершины всех достоинств, кто, как торжествуя победу над врагами, входил в капитолий, кого с рукоплесканием и топаньем принял народ римский, кончиною кого был потрясен весь город, – тот самый теперь обнаженный и беспомощный находится не в млечном дворце неба, как воображает несчастная жена, но среди тьмы и смрада17.

Мы видим, как Иероним пытается охладить чувства Марцеллы к одному из представителей сенаторской аристократии, к которому она должна была проявлять куда большую лояльность, чем Иерониму и его соратникам. Интерпретируя гиперболическое обращение Паулины к небесным вратам – когда она помещает Претекстата в «млечный дворец неба», – он высмеивает не только религиозного конкурента, но, как это часто бывает, и человека на более высокой должности.

Нападки Иеронима на брак как на неизбежное зло и его же нападки на Паулину, вероятно, были связаны. Быть может, общественный престиж в качестве жрицы и супруги великого Претекстата вызвал гнев Иеронима ровно потому, что одной из привлекательных черт христианского аскетизма было внимание к духовному росту женщин и их религиозной деятельности18. Безусловно, одухотворенный образ супружеских уз был препятствием для такого автора, как Иероним, в его стремлении убедить аристократок отказаться от брака, подобного браку Паулины. Однако нет оснований полагать, что аскетические взгляды Иеронима (или его язвительное отношение) считались нормой среди христиан. Инстинктивной реакцией такой женщины, как Марцелла, вполне могло быть отвращение к вульгарности Иеронима.

И все же Иероним не был одинок в своем враждебном отношении к Претекстату, Паулине и им подобным. Было высказано предположение, что анонимное латинское стихотворение начала V века, известное как Carmen contra paganos («Поэма против язычников»), было написано с целью атаковать пару19. Действие стихотворения разворачивается в Риме, после смерти любимого всеми префекта. Личности префекта, ставшего центральной сатирической фигурой поэмы, уделено немало внимания, однако в наши цели не входит ее исчерпывающий анализ. Исходя из того, что стелла Претекстата воспевает идеал супружеских отношений, религиозный подтекст которых был признан сенаторским сословием, в Carmen можно увидеть отклик на жанр восхваления умерших супругов, если вообще не отклик конкретно на эту надпись.

И ответ этот совсем не лицеприятен. Поэма груба по своему языку и подаче и, похоже, нацелена на то, чтобы вызвать отвращение к умершему префекту. В открывающих строках сразу происходит нападение на сенаторов; используются образы сексуальной нечистоты и похоти – то есть именно того, от чего брак должен защищать публичного человека. Затем автор поэмы переходит от сатиры на общественных деятелей к оскорблениям в адрес самих богов: «нечестивых… сестра – что супруга у брата» (строка 4). Тринадцатистрочная тирада против Юпитера, отца богов, не заставляет себя ждать. Если мы вспомним, как ласково описал Ахилл Таций фреску с изображением Зевса и Европы, то будем удивлены подобной степенью отвращения. Акцент сделан на прелюбодеяниях и скотоложестве: «Сраженный любовию к Леде, ваш этот Юпитер… как бык мычал прелюбодей… Коль по нраву вам эти чудесы, то ничто не стыдливо, что „свято“!»20

Когда главный объект поэмы, почивший префект, напоминающий Претекстата, появляется в 25‑й строке, повод для унижения Юпитера становится очевиден: «Христианское мнение, что даже мучительная смерть praefectus не была адекватной расплатой за его злодеяния, противопоставляется заблуждению язычников, что их чемпион после смерти был „похищен“ на трон Юпитера, то есть на небеса». Следуя логике стихотворения, судьба префекта, ложно полагавшего, что он доберется до трона Юпитера, вдвойне ужасна, если и сам Юпитер утратил свою священную власть. Это обращение к спорной судьбе префекта после его смерти напоминает о 23‑м письме Иеронима, в котором великий язычник был осужден на «тьму и смрад». В 87–88‑й строках Carmen задается вопросом: «Что тебе покровительство Пафы-богини, что Юноны – владычицы брака? И [что] старый Сатурн даровать смог „святому“?» Вполне уместно включение в список богов, чьи силы высмеиваются в этом пассаже, и Пафийской Венеры, и Юноны – покровительницы брака.

Наконец, последние восемь строк стихотворения (115–122) кажутся прямым отголоском эпитафии Паулины (или любой другой), что, насколько мне известно, ранее не обсуждалось в дискуссии о личности префекта, подвергнутого резкой критике в Carmen. Эти строки можно привести целиком:

Чудесы все, что в храмах есть, ты преклоненный почитал. Алтари наполняет руками своими супруга [твоя] дарами, ячменной мукой, и на храма пороге вышним хвастливо сулит – готовится богам и богиням обеты исполнить. Стремясь колдовскими заклятиями Ахеронт всколебать, лишь на заклание в Тартар несчастного ввергла. Перестань! После водянки такой слезы лить по супругу, который чаять спасения желал от лациарского Йова*!21

Образ жены, что просит у алтарей, угрожает богам и произносит заклинания, кажется пародией на слова Паулины «Ты, о супруг, научив меня благу, жребию чистоты и целомудрия, освободил от смерти»22.

Так же и заключительная идея поэмы – «После водянки такой слезы лить по супругу» – кажется гротескным ответом на стихотворение Паулины, которое превращается из хроники достижений Претекстата в заунывное: «Теперь, когда все это отнято, я, твоя жена, изнываю в печали, была бы я счастлива, если бы боги даровали мне мужа» (строки 38–40). И все же Паулина стремится оставаться в надлежащих рамках, она полна решимости и преданности порядку (цитируемая фраза продолжается словами «[меня] пережившего; но даже и так я счастлива, / поскольку твоя я есть, была и скоро буду после смерти»), Carmen же, напротив, показывает, что все в поведении скорбящей вдовы настолько далеко от порядка и приличия, насколько это только возможно. И это было вполне логично, если автор Carmen стремился унизить пару, которая была провозглашена образцом достоинства, умеренности и приличия; финальная сцена вызывает дополнительный резонанс с темой похотливых излишеств, сопутствующей префекту на протяжении всей поэмы.

Это навязчивое стремление Carmen вызвать отвращение и должно привлечь наше внимание. Однако не стоит поддаваться искушению и принимать точку зрения Иеронима и Carmen по данному вопросу как типично христианскую. Я бы сказала, что резкость, с которой в этих двух источниках выражено неуважение к опечаленной вдове префекта, важна как таковая. Подобную интонацию нельзя с уверенностью назвать характерной христианской реакцией на язычество – скорее ее следует понимать как неоднозначное высказывание, с которым далеко не все единоверцы согласились бы. В конце концов, у христианских префектов и консулов тоже были вдовствующие жены. В данном случае, как, вероятно, и во многих других, выпады Иеронима должны были казаться умеренным христианам граничащими с той извращенностью, которую описывает Carmen*.

Описанный момент может быть проиллюстрирован эпитафией христианина Секста Петрония Проба (деда Аниции Деметрии), умершего после 388 года. Надпись на его мавзолее в соборе Святого Петра сочетает в себе элементы риторики поздней Античности и специфической христианской риторики: «Твой бестревожный путь пролегает чрез просторы непорочных небес; как имя твое славило честность, так звучит она и в характере твоем; омытый в Иордане, ты теперь Проб [праведный], лучше, чем прежде»23. Более значимо для нас заключение. Здесь мы видим, как христианская вдова Проба показана в соответствии с теми же традициями, которым следовала ее языческая современница Паулина:

Далеко тебе, Рим, от мысли, что Проб за деяния все свои должен погибнуть; жив он во владениях звездных; друг добродетели, веры, долга и чести; не скупившийся перед другими, самого себя не щадивший. Проба же, лучшая из жен, обрела утешение во времена столь великого горя в том, что урна соединит их как равных. Счастлива, увы, слишком счастлива была она, соединившись с этим достойным человеком при жизни, и достойна она той же могилы (CIL 6.1756).

Еще одно посвящение, на сей раз уже овдовевшей Пробе от ее сыновей, эхом вторит стихотворению Паулины в его определении чести и в том, как в нем поданы ее отношения с семейством:

Аниции Фальтонии Пробе, украшающей Амниев, Пинциев и Анициев; жене консула, дочери консула и матери консулов. Аниций Пробий, консул ординарий, и Аниций Проб, v[ir] c[larissimus], кандидат в квесторы, сыны, обязанные материнским заслугам, посвятили [ей это] (ILS 1269, 5 и далее).

Таким образом, выпады Иеронима и автора Carmen должны быть рассмотрены вовсе не как типичная христианская критика идеализированного римского брака, но как стремление подорвать гражданскую традицию, близкую сердцам как христиан, так и язычников из правящих классов. Все они могут быть – и наверняка были – истолкованы как нечто вызывающее отвращение к сохранению ценностей культуры, общей для язычников и христиан, в частности к общему пониманию умеренности и приличия. Если современные исследователи и считают, что такая неприязнь к гражданской традиции была распространена среди всех христиан, то только благодаря успехам ее сторонников в обеспечении передачи исторической памяти.