Он был один из тех людей – и нельзя сказать, чтоб они были самые обыкновенные, – которых мы можем узнать лучше всего, если последуем за ними с рынка, с помоста и с кафедры, войдем с ними в их собственную семью, услышим их голос, которым они говорят молодым и пожилым у их собственного очага, и будем свидетелями рассудительной заботы о ежедневных нуждах ежедневных товарищей, принимающих все их расположение за дело обыкновенное, а не за предмет похвального слова. Такие люди, к счастью, жили в те времена, когда процветали великие злоупотребления, и иногда бывали живыми представителями злоупотреблений. Мысль эта может несколько утешить нас при противоположном факте, что лучше иногда не следовать за большими реформаторами злоупотреблений за порог их домов1.

Позволим мягкой иронии романа Джордж Элиот сопровождать нас в нашем обращении к старомодным мужчинам и женщинам IV и V веков, которые не смогли найти для себя места в аскетическом движении. Известно о них немного, что вполне понятно, учитывая их непопулярность в среде монахов и монахинь, ответственных за сохранение исторических источников Античности в период Средневековья. Что нам известно о них, так это то, что они, запечатленные в речах их оппонентов, часто бывали представлены в невыгодном свете. И даже археологические находки, которые могли бы выправить предвзятость источников, лишь подтверждают аскетическую критику церкви, слишком уж уютно устроившейся в своих имперских привилегиях.

Чтобы проиллюстрировать этот момент, достаточно вспомнить один из самых известных предметов, сохранившихся с конца IV века, – обнаруженный рабочими в 1793 году у подножия Эсквилинского холма в Риме и ныне хранящийся в Британском музее серебряный ларец, подаренный на свадьбу молодой христианской наследнице Проекте около 380 года. Сделанный целиком из серебра и в два фута длиной, ларец, по-видимому, был предназначен для хранения косметики, об этом свидетельствуют тисненые и позолоченные фигурки обнаженной Венеры, сидящей на раковине в окружении купидонов. На краю крышки находятся две надписи. Одна из них – «Секунд и Проекта, живите во Христе!» – увековечивает брак и абсолютно не сочетается с присутствием безусловно языческой Венеры. Вторая надпись более примирительная: «Двадцать два фунта три с половиной унции»2.

Требуется некоторое воображение, чтобы не усомниться в том, что даритель ларца Проекты имел хоть какое-то представление о том, что значит «жить во Христе». Однако именно такой род воображения нам необходим, если мы хотим понять, что скрывалось за триумфом аскетической партии конца IV века. Еще со времен правления Августа острая необходимость города в согласии между правящими членами общества была воплощена в образе Венеры, богини любви и покровительницы брака3. Различие здесь заключалось не столько в подлинных или компромиссных моделях христианства, сколько в двух очень разных концепциях социального тела. Одна из них, сепаратистская, рассматривала религиозные идеалы как средство отделения избранного меньшинства от непросвещенных масс. Вторая же, гражданская, видела в этих идеалах возможность всеобщей включенности и объединения всего общества под эгидой божественной защиты4. Несмотря на исторический успех сепаратистской концепции, не стоит забывать о целостности гражданского взгляда на религию среди позднеримских христиан. Мы увидим, что их защита брака была центральной для защиты общественного уклада в целом, который аскеты пренебрежительно называли saeculum, мирским.