Итак, романтическая героиня предстает в апокрифических деяниях неоднозначной фигурой. С одной стороны, если теперь ее партнером становится аскет, то и мирскую власть отныне замещает мистическая, а проконсула – апостол. Переворот жанровых ожиданий, включая ловкачество с целомудрием и воздержанием, наделил одинокого мужчину харизмой аутсайдера – носителя высших ценностей – и одновременно заменил собой романтического героя, инсайдера с возложенными на него гражданскими надеждами. Возможно, именно это имел в виду ученый пресвитер из Малой Азии конца II века, который «из любви к апостолу» составил «Деяния Павла и Фёклы».

С другой стороны, все та же моральная чистота, которую церковь использовала для оспаривания языческого порядка вещей, могла быть применена и для дискредитации власти, установленной самой церковью. Вероятно, именно это и произошло в случае с женщинами II века, которые провозгласили Фёклу прецедентом женской власти в области духовенства, и это объясняет, почему апокрифические деяния периодически осуждались как еретические, даже если ортодоксальные епископы воздавали дань уважения своим героиням.

Этим можно объяснить внимание ранних христиан как к героям-аскетам, так и к довольно противоречивой модели, где женатый домохозяин показан как этически пригодный образец. Подчеркивать связь с мужчинами и женщинами, обладающими силой аскезы, означало смотреть вовне, за границу между христианством и другими религиозными сообществами, и там утверждать право христианства на моральное превосходство; придерживаться же более традиционных представлений об умеренности означало поддерживать порядок внутри самой группы.

Это возвращает нас к проблеме, как тексты, прославляющие воздержание и отказ от брака, вообще могли завоевать аудиторию, помимо той, что и вправду намеревалась следовать таким путем. Ответ частично кроется в гражданском статусе главных героев. В античном романе герой и героиня являются любимцами провинциальной аристократии; в апокрифических же деяниях обезумевшие родители и брошенные возлюбленные воспринимаются без сочувствия и даже с некоторым злорадством. В «Деяниях Андрея» речь идет о доме имперского правителя – символе централизованной эксплуатации провинций Римом; в «Деяниях Иоанна» Ликомед является «претором ефесян», предположительно магистратом, отправленным в провинцию по окончании срока полномочий; и, конечно же, противниками Петра в «Деяниях Петра» являются действующий претор и друг самого императора. Хотя не все мужья или женихи в апокрифических деяниях связаны с имперской администрацией, общая картина явно описывает правящий класс, который не завоевал ничьих сердец.

И здесь удачным решением может быть характеристика отличий античного романа и апокрифических деяний через их отношение к куриальному классу. Греческий роман, написанный, если верить Лонгу, провинциальными семьями для провинциальных семей, стремился более равномерно распределить их богатство и тем самым укрепить социальный порядок, побуждая читателей к исполнению долга продолжения рода. Апокрифические же деяния показывают людей, правящих античным городом, крайне несимпатично. Происходит смещение в описании обстановки: от исследования трудностей в том, чтобы поддерживать равномерное распределение достаточно богатых и грамотных землевладельцев, прямиком к утверждению недовольства политически влиятельными лицами. Это смещение не обязательно касается читательской аудитории. Как представитель центральной политической власти, проконсул, такой как Эгеат, у своих провинциальных коллег вызывал еще большее недовольство, чем у менее привилегированных слоев населения. Апокрифические деяния отражают и даже поощряют зависть и недовольство непропорциональным могуществом, которое античный роман был призван устранить, способствуя равномерному распределению богатства.

Что касается периода их создания, II и III веков, вероятно, мы никогда не сможем дать определение аудитории апокрифических деяний и других романных форм раннехристианского воображения, кроме как отметив, что, по-видимому, подразумевалось, что она была знакома с художественной литературой своего времени и испытывала неприязнь к имперской администрации. Тем не менее очевидно, что в конце IV века, когда романы об отречении наконец дошли и до дочерей губернаторов и консулов, их влияние было неодолимо. Подражание героине стало средством идентификации для женской аудитории, а жест сексуального отречения приобретал все более широкое признание как образец для женщин всех классов.

Неразумно было бы предполагать, что аристократки не были знакомы с апокрифическими деяниями раньше, – нет никаких свидетельств ни в пользу такого предположения, ни против него. Однако существуют свидетельства того, что с середины IV века женщины куриального класса и даже сенаторская аристократия открыли для себя эти сочинения в беспрецедентных количествах. Эта мода на апокрифы помогает объяснить, как это явно антиобщественное видение – религиозный героизм в ущерб гражданскому долгу – смогло завоевать преданность именно того класса граждан, для которого гражданский долг имел определяющее значение, – сенаторского сословия Рима.