Действительно, вижу я, как в тебе кается Ева и во мне обращается Адам. Ведь то, что она претерпела по неведению, теперь ты, к чьей душе я обращаюсь, исправляешь обращением. И то, что претерпел низведенный вместе с ней и лишившийся себя ум, я исправляю вместе с тобой, познающей свое возведение. Ибо то, в чем она нуждалась, ты исцелила, не претерпев подобного ей, и то, что в нем было несовершенно, я усовершенствовал, прибегнув к Богу. То, чего она ослушалась, ты послушалась, и того, на что он согласился, я избегаю – то, в чем они ошиблись, мы познали1.

Предполагается, что примерно на рубеже III века платоники Ксенозарид и Леонид приступили к записи деяний апостола Андрея*. Среди множества эпизодов странствий Андрея по Средиземноморью самым значительным является его продолжительная встреча с Эгеатом, проконсулом из Ахеи, жившим в претории города Патры. По мысли авторов, именно Эгеат был повинен в смерти Андрея в Патрах, где тот был распят на кресте. Казнь от рук проконсула – вполне реалистичная деталь, хорошо согласующаяся со свидетельствами из писем Плиния об обращении имперской бюрократии с упорными нарушителями кодекса римской religio. Однако же преторий в Патрах – «исторический» штрих, существование которого другими документами не подтверждено. Таким образом, мы можем с уверенностью предположить, что эта версия встречи Андрея и Эгеата была изменена (или, может быть, придумана) для удовлетворения целого ряда повествовательных нужд. Я буду придерживаться точки зрения, что повествовательная стратегия «Деяний Андрея» и других апокрифических деяний заимствует и переворачивает идеологию erōs и городской регенерации, которую мы встречали в античном романе.

Апокрифические деяния датируются неопределенно, где-то между II и IV веками2, и об обстоятельствах их создания известно относительно немного. Но доподлинно известно, что эпизоды, посвященные проповеди воздержания, оказали значительное влияние на женское благочестие в последующие столетия. Это означает, что осмысление того, как эти эпизоды функционировали риторически, поможет подготовить почву для более четкого понимания позднейших текстов, на них опиравшихся.

В «Деяниях Андрея», какими знаем их мы, выделяют два важных треугольника. Один, вероятно близкий сердцам Ксенозарида и Леонида, если только они были философами в той же мере, что и христианами, возник в результате дружбы брата Эгеата, Стратокла, который, «испросив у цезаря разрешение не служить в войске, а заниматься философией, в тот же час прибыл из Италии в Патры», и философски образованного Андрея3. Стратокл отверг братскую преданность ради духовного рождения, предложенного ему апостолом, и такая подмена верноподданничества подчеркнула соперничество между апостолом и проконсулом. К тому же Стратокл послужил повествовательным контрастом своему более влиятельному брату. Со Стратоклом под боком, Эгеат оказался в неустойчивом положении с точки зрения его шансов на завоевание аудитории. Если он не согласится со своим философским оппонентом, любая его попытка защитить римскую religio будет расценена как корыстная попытка защитить свою власть от морально превосходящего соперника.

Еще ярче эти элементы проявляются в треугольнике Андрея, Эгеата и Максимиллы. Представленных впервые, Эгеата и его жену Максимиллу можно принять за героя и героиню античного романа. После прибытия Андрея в Патры первое из совершенных им чудес – чудо исцеления – привлекает внимание горожан.

Через несколько дней Максимилла, жена проконсула, заболевает. В отчаянии от никчемных врачей она отправляет Ифидаму [поверенную рабыню] призвать Андрея. «Святой Андрей, просит тебя моя госпожа Максимилла, которая охвачена сильной горячкой, чтобы ты пришел к ней, ведь она охотно желает послушать твое учение. Ибо и проконсул, ее супруг, стоит перед ложем, плача и держа в руке меч, чтобы, когда она испустит дух, пронзить себя острием»4.

Заинтересованность Максимиллы в приходе апостола объясняется страхом, что ее смерть может подтолкнуть ее возлюбленного к опрометчивому поступку. Такие причины вполне согласуются с духом античного романа, но сама история принимает новый оборот почти моментально. После того как Андрей исцеляет Максимиллу, Эгеат предлагает ему значительную сумму в качестве вознаграждения. Апостол отказывает ему, говоря: «Мы получаем дары и отдаем дары. Лучше, коли можешь, предложи себя Господу» (Liber de miraculis). Так становится различим источник противостояния Андрея и Эгеата, ибо это Максимилла, а не Эгеат принимает строгие условия апостола.

Эгеат отправляется в Рим по делам империи, и Андрей заводит дружбу с Максимиллой и Стратоклом (который и сам недавно прибыл из Рима). Апостол предлагает альтернативу семейным узам словами Иисуса: «Если (вы хотите) отца для нуждающихся на земле – Я ваш Отец; если родного брата, который удалит вас от не родных вам братьев, – Я ваш брат»5. Когда Эгеат возвращается, он обнаруживает, что и жена, и брат перенесли свою верность с земного на небесное семейство.

С этого момента с тропами античного романа внутри повествования начинает происходить полная неразбериха. По возвращении Эгеат врывается в спальню Максимиллы и слышит, как она произносит его имя во время молитвы: он превозносит ее за супружескую верность и целомудрие. Это проявление мужниного доверия к собственной супруге становится шуткой, которую предложено разделить читателю. Истинная причина, по которой Максимилла произносит имя мужа в молитве, о чем мы, в отличие от Эгеата, узнаем, прямо противоположна супружеской добродетельности: «Вот что говорит Максимилла на самом деле: „И избавь меня впредь от нечистого соединения с Эгеатом и сохрани чистой и целомудренной меня, служащую Тебе, моему Богу“»6. Так начинается череда недоразумений, в которых Эгеат стремительно превращается в объект презрения Максимиллы, всячески избегающей близости с ним.

Когда Максимилла отрывается от молитвы, чтобы поприветствовать своего долго отсутствовавшего мужа, обращение ее сурово: «Не следует, Эгеат, чтобы после молитвы мужские уста прикасались к женским устам»7. Ошеломленный, Эгеат отступает, а Максимилла отправляет за апостолом, «дабы он пришел сюда, пока этот спит, и, возложив на меня руку, помолился»8. Молитва Андрея вторит просьбе Максимиллы о воздержании, но его враждебность к ее мужу – это враждебность соперника в любви:

Прошу Тебя, Боже мой, Господи Иисусе Христе… Пусть усилятся в ней твое слово и сила, пусть одолеет ее дух и насильника Эгеата, и враждебного змея… Особенно же убереги ее, Владыка, от этой мерзостной нечистоты, усмири дикого и никогда не вразумляющегося нашего врага, [исходящего] от ее видимого мужа, и соедини ее со внутренним мужем, которого Ты лучше всех знаешь и ради которого совершено все Твое таинство домостроительства9.

Однако освобождение Максимиллы от супружеских обязанностей изображается вовсе не как результат божественного вмешательства, но как очень даже земное коварство. В сценарии, достойном «Диалогов гетер», она вызывает «весьма миловидную и чрезвычайно непорядочную по своей природе рабыню по имени Евклия» и обучает девушку имитировать себя настолько убедительно, что та в течение восьми месяцев заменяет Максимиллу в супружеской постели, не вызывая подозрения. В конце концов Эгеат обнаруживает ее хитрость и, охваченный горем, обращается к Максимилле: «Касаюсь твоих ног я, уже двенадцать лет назад ставший мужем своей супруги, которую всегда считал за некую богиню»10. Своим ответом она откровенно признает эротический заряд своей новой привязанности:

Люблю, Эгеат, люблю. Но того, что я люблю, нет в этом мире, чтобы тебе стало ясно, и меня ночью и днем жжет и воспламеняет любовь к нему. Этого ни сам ты не увидишь, ибо это сложно, ни меня от этого не отлучишь, ибо это невозможно. Так что позволь мне общаться с ним, с ним одним мне утешаться11.

Вскоре после этого Эгеат заключает Андрея в тюрьму. Когда же ее муж в последний раз пытается вернуть ее расположение, Максимилла обращается к Андрею за советом, и мы наконец-то начинаем понимать тонкое балансирование повествования между сексуальной неверностью и утверждением сексуальной чистоты.

Андрей ответил ей: «Я знал, о дитя мое Максимилла, что ты и сама себя побудишь выступить против всякого призыва к сожительству, желая удалиться от мерзостной и нечистой жизни, – в этом уже давно я был про себя уверен. Поскольку же ты хочешь, чтобы и моя мысль засвидетельствовала это, то свидетельствую я, Максимилла: не делай этого, не уступай угрозам Эгеата, не склоняйся к его увещаниям, не бойся его постыдных советов, не поддавайся его искусной лести, не соглашайся предать себя его мерзостным и злым козням. Но терпи все его насилие, взирая, пусть и недолго, на нас, и ты увидишь, что он весь окоченел и иссох, в отличие и от тебя, и от твоих сородичей»12.

И снова:

Как Адам умер в Еве, согласившись с ее словами, так и я теперь живу в тебе, которая хранит заповедь Господню и направляется к достоинству своего существа. А угрозы Эгеата растопчи ты, Максимилла, зная, что есть у нас Бог, милующий нас…13

Здесь следует обратить внимание на то, что соперничество между апостолом и проконсулом выражается в сексуальных терминах.

Стоит только взглянуть на «Деяния Петра» примерно того же времени, и романтическая метафора состязания апостола и гражданских властей достигнет комического масштаба. Вместо одной Петр обращает в веру целую группу женщин, с кульминацией во время его встречи с четырьмя конкубинами префекта Агриппы в Риме: Агриппиной, Никарией, Евфимией и Доридой. Слегка в духе «Лисистраты», четыре женщины клянутся друг другу, что ни одна не удовлетворит похоть префекта. Когда прекрасная Ксантиппа, жена «Альбина, друга цезаря», присоединяется к ним, Альбин и Агриппа совещаются и решают, что Петр должен быть казнен.

Разумеется, правители провинций и другие гражданские власти занимались расследованием деятельности христиан и иногда приговаривали их к смерти. Но нет никаких оснований полагать, что исполнение этой обязанности имело хоть какое-то отношение к женам правителей. И даже утверждение большинства современных исследователей о том, что эротические аспекты присутствуют в повествовании из желания авторов продвигать аскетизм за счет приписывания сексуальных излишеств врагам героя, посвятившего себя отречению, недостаточно. Акцент на целомудрии апостола отражает скорее повествовательную стратегию, чем авторскую преданность аскетизму. Апостол занимает место романтического героя и теперь вынужден завоевывать любовь чужой жены – неудивительно, что автор пытается показать отсутствие интереса к сексу у героя. Если героиня «Деяний Андрея» Максимилла была замужем 12 лет, ей все еще нет тридцати, и не единожды появляющийся в ее спальне незнакомец вызвал бы подозрения, какими бы ни были его религиозные заслуги. Но почему апостол вообще ставит себя в позицию соперника за ее любовь?

Ответ, как можно предположить, лежит в связи между «Деяниями Петра» и «Лисистратой». Напомним, что в комедии Аристофана, когда Лисистрата и ее соратницы решают устроить сексуальную забастовку, цель ее не сексуальная, но политическая – положить конец войне, которая стала вопросом показной мужественности скорее, чем борьбой за интересы Греции. В апокрифических деяниях срабатывает схожий повествовательный механизм, указывающий на смысловую подоплеку. То, что каждая женщина слышит послание апостола, после которого отказывается от сексуальных отношений со своим мужем, можно понимать как форму протеста против его подхода к политическим вопросам, а точнее – против его нежелания признать проповедь апостола даром городу, а не вызовом его собственной власти. Нарративные черты античного романа, перевернутые в апокрифических деяниях, лишь подтверждают этот момент. В «Деяниях Павла и Фёклы» происходит непосредственная подмена апостола романтическим героем:

И когда Павел говорил сие посреди церкви в доме Онисифоровом, некая дева Фёкла, дочь Феоклии, обрученная мужу Фамириду, сидела у ближнего окна дома своего и слушала день и ночь слово Божие, через Павла возвещаемое…14

Образ Фёклы, сидящей у окна и вслушивающейся в шум улицы, чтобы расслышать там голос человека, с которым ей еще только предстоит познакомиться, напоминает сцены из «Повести о любви Херея и Каллирои» или «Левкиппы и Клитофонта», в которых герой и героиня встречаются во время общественного собрания и остаются в ожидании, пока не смогут соединиться в браке.

Здесь, конечно, речь идет не о браке, а о «слове чистоты», где чистота подразумевает отказ от секса. Фамирид, одобренный родителями жених Фёклы, узнает о ее перемене в чувствах и приступает к действиям:

Фамирид, сие услышав, ревностию распаляяся и гневом, восстал поутру и вошел в дом Онисифоров, ведя с собою правителей, и стражей, и приемного народа с палками, и говорит Павлу:

– Растлил ты град Иконийский и суженую мою так, что она не желает брака со мною; идем же к игемону Кестилию!

И все вошедшие с ним примолвили:

– Ведите волшебника! Совратил он жен наших!15

Однако гнев Фамиридова erōs недостаточен, чтобы восстановить его положение в глазах Фёклы. Он приводит Павла к проконсулу, и тот отправляет Павла в тюрьму. Фёкла не намерена терять апостола и однажды ночью умудряется выскользнуть из дома, чтобы навестить его:

Фёкла же ночью той, сняв с рук запястья, дала их привратнику, и была дверь отворена для нее, и вступила она во узилище; а там, дав стражнику зеркальце свое серебряное, вошла она к самому Павлу и слушала, сидя у ног его, о дивных делах Божиих. И ничего не страшился Павел, но вещал в свободе Божией; у нее же возрастала вера. И лобызала она оковы его16.

Ситуация доходит до полномасштабной публичной конфронтации, когда Фамирид и семья Фёклы обнаруживают ее в камере Павла, «заточенную силою любви ее». Обоих вновь приводят к правителю, который допрашивает Фёклу:

И вот, сотворив совет со своими, призвал он Фёклу и вопросил:

«Чего ради не приемлешь ты брака с Фамиридом по закону Иконийскому?»

Она же стояла, с Павла очей не сводя, и безмолвствовала: видя же сие, вскричала Феоклия, матерь ее:

– Огнем сожги беззаконницу, огнем сожги безбрачницу посреди театра градского, дабы все жены впредь страшились, ее примером вразумленные!17

Так начинается цикл мученичества и чудес. Фёкла спасена от смерти божественным вмешательством, она следует за Павлом в изгнание, они прибывают в Антиохию, и другой мужчина влюбляется в Фёклу и снова приводит ее к управителю, когда она отказывается от свадьбы. И снова она осуждена, на сей раз смертной казнью через растерзание зверями (Damnatio ad bestias), и вновь спасается благодаря божественному вмешательству. Она следует за Павлом в Миру, тут уж удается обратить в веру самого проконсула.

Каждое путешествие – от Икониума до Антиохии и снова в Миру – достаточно продолжительно: Фёкла дважды проходит почти всю южную береговую линию Малой Азии, один раз – без сопровождения и без разрешения родителей. Однажды Павел даже исчезает, причем ровно тогда, когда Фёкла больше всего нуждается в помощи. Тема ее следования за неуловимым апостолом становится отголоском долгих поисков, которые переживали герои и героини античного романа.