Чемезов сравнительно был еще молодой человек, особенно для занимаемого им положения. Ему едва минуло тридцать пять лет, и годы эти часто служили для него источником многих неприятностей, потому что многие не прощали ему его молодости, видя в ней одно из главных препятствий к ведению того огромного дела, которое сосредоточивалось в его руках.

Он был из хорошей, старинной, но не аристократической семьи и сам себе пробил дорогу на службе. И то и другое тоже ставилось ему в вину и заставляло некоторых косо и недоброжелательно поглядывать на него.

Отец его умер, когда он был еще на первом курсе университета, и после смерти отца средства семьи оказались так невелики, что их едва могло хватить только матери и сестрам.

Чемезову пришлось сразу стать на свои ноги, полагаясь исключительно на собственный труд и энергию. И это заставило его – очень живого, общительного и подвижного в юности – серьезнее отнестись и к себе, и к своим занятиям в университете, и к той будущности, в которой у него теперь уже не было больше помощников. Мать с сестрами остались жить в своем поместье, отягченном, по общедворянскому обычаю, многочисленными долгами и залогами, а Чемезов, отказавшись от своей доли дохода и вообще от всего имения в пользу матери и сестер, остался в Москве оканчивать университетский курс и жил уроками, переводами и небольшими статьями по экономическим вопросам, которыми усиленно занимался.

Года чрез два старшая сестра его, Елена, вышла замуж за единственного сына соседнего им помещика, считавшегося одним из самых богатых в уезде; брак этот был тем более удачен, что молодые женились по любви. Первое время они жили в деревне же, но вскоре, после смерти старухи Чемезовой, переехали в Петербург, где воспитывалась в институте младшая сестра Зина и где в то время жил и Чемезов, только что начавший службу. Несмотря на отличные средства Олениных и на прекрасные, сердечные отношения между братом и сестрой, искренне желавшей служить ему своими средствами, Чемезов по-прежнему тщательно избегал этого, предпочитая прибавлять что-нибудь к своим скудным шестидесяти рублям все теми же переводами и статьями, лишь бы не брать у сестры, которую хотя и очень любил, но обязываться которой ему все-таки не хотелось, тем более что состояние было не ее, а мужнино.

Достаточно было и того, что меньшая сестра жила у них, и, желая в будущем хоть сколько-нибудь обеспечить ее и сделать более независимой, Чемезов уговорил и Hélène отказаться от ее доли в оставшихся после стариков Сосновках. Hélène теперь была уже настолько богата, что смело могла отступиться от каких-нибудь 12–15 тысяч в пользу младшей сестры, для которой деньги эти представляли серьезное обеспечение.

А за себя он не боялся. Он был молод, здоров, неглуп, получил хорошее образование и, чувствуя в себе достаточный запас сил и энергии для устройства своей жизни, верил твердо и горячо в свою счастливую будущность, как умеют верить только смолоду, когда не успели еще растратить напрасно ни сил, ни здоровья, ни времени.

Так прошло несколько лет, ничем особенно для него не выдавшихся, но в которые он все-таки успел подвинуться вперед. Его способности и ум невольно кидались в глаза, а его труды и обширная начитанность дали то, чего, быть может, без этого не дали бы и пятнадцать лет службы. Его заметили – а заметив, поневоле стали выделять из толпы служащих. Вскоре ему дано было довольно важное поручение, которое он выполнил так удачно, что оно сразу подняло его в глазах начальства и товарищей, заставив говорить о нем и предвидеть в нем ту силу, которая и развилась из него впоследствии.

Его карьера пошла гораздо шибче, и во всех даваемых ему затем поручениях его личность, как выдающегося будущего деятеля в административном мире, стала выделяться все резче и ярче, приобретая ему, вместе со сторонниками и поклонниками, также и массу врагов и недоброжелателей, начиная с тех, кого он перегнал, и кончая теми, которых догонял.

В административном мире почти не было лиц, равнодушно к нему относившихся. Его или не терпели, или горячо любили, ожидая от него чего-то нового, совсем особенного. Последних было, конечно, меньшинство. В Чемезове невольно чувствовали силу, которая грозила идти вперед, не так, как шли другие, по раз заведенным порядкам и традициям, а как-то совсем иначе.

Противники злословили его и интриговали против него повсюду, где могли, но Чемезов был человек безусловно честный, глубоко понимающий свое дело и относящийся к нему горячо, искренне и преданно; против этого не могли ничего возразить даже и самые ярые враги его. Он брал к себе людей, не имевших, как и он сам, ни связей, ни протекции, ни служебного, ни общественного положения, ни долголетней выслуги, но полезных для дела и хороших работников, и его начали обвинять в либерализме и политической неблагонадежности.

Конечно, подобные сплетни немало вредили ему, расширяя круг недоверчиво и предвзято глядевших на него людей, но скомпрометировать настолько, чтобы он потерял и место, и влияние, и доброе отношение среди тех людей, которые лучше знали и понимали его, – пока было трудно.

Чемезов знал, что и для него, и для успеха его дела, быть может, было бы гораздо лучше, если бы он расширял круг своих доброжелателей, стараясь приобретать больше нужных знакомств и связей, а еще лучше – если бы он закрепил их подходящей женитьбой, которая дала бы ему влиятельных родственников. Но мысль о подобной женитьбе была ему противна, а на знакомства не хватало времени.

Он сам хотел справиться и со своим делом, и со своей судьбой, при помощи только собственного труда и энергии.

Раз отдавшись делу, Чемезов страстно привязался к нему, вкладывая в него все свое время, все силы, весь ум и даже страсть. Мало-помалу оно стало для него сутью, целью всей жизни и источником всех его радостей и горя. Оно наполняло все его время и все его мысли, а все остальное невольно отодвигалось для него на второй план. Он сам не замечал, как делался все одностороннее. В душе его почти уже не оставалось места никаким другим желаниям. И так проходил день за днем, все больше раздражая его натянутые нервы, все сильнее подрывая его здоровье.

Но он пока не замечал ничего, почти все время находясь в том нервном напряженном состоянии, когда переутомление истощенного организма чувствуется не сразу, как иногда раненый в продолжение первых нескольких секунд не чувствует боли от раны.

Стараясь не думать о том, что и дух, и тело его все упорнее и мучительнее просят отдыха и обновления, Чемезов тяжелым усилием воли заглушал в себе невольное, хотя смутное еще сознание неудовлетворенности и опасности, и еще страстнее кидался на новую работу, как бы ища в ней спасения и удовлетворения себе.