Занавес тихо спускался при полном безмолвии зрителей – все точно замерли и оцепенели – и только чрез несколько мгновений, где-то наверху, раздалось первое тихое и глухое «браво», и толпа, как бы ждавшая только этого толчка, вдруг разом вся очнулась, и зал потрясся от тысячи рукоплесканий.

Партер в беспорядке столпился у оркестра и в проходах, а в верхних ярусах молодежь с разгоревшимися лицами, махая платками и крича с восторгом милое уже само по себе им имя, старалась как можно дальше перегнуться чрез барьер, чтобы только еще раз увидеть Леонтьеву.

Всем как будто хотелось, чтобы она заметила их и взглянула бы именно на них.

И казалось, она действительно всех их видит и улыбается каждому из них своей милой, благодарной улыбкой.

В эти минуты между нею и всей этой тысячной, разнородной, разнохарактерной толпой было действительно какое-то глубокое, соединявшее их духовное сродство.

– Поразительно, поразительно! – восклицал с волнением Аркадий Петрович, в промежутки своих аплодисментов и криков – браво! браво! И Зина, уже не останавливаемая взволнованной Еленой Николаевной, кричала также вместе с ним своим звонким голоском – браво, браво! – и, забыв всех и все, аплодировала изо всех сил, также страстно добиваясь только одного: поймать взгляд артистки своими влюбленными, умоляющими глазами.

Одна Мери сидела равнодушно, чуть-чуть только улыбаясь своей натянутой улыбкой, и на холодном ее лице не видно было ни восторга, ни увлечения.

Чемезов, подхваченный волной всеобщего увлечения, с удивлением взглядывал порой на нее, не понимая, как такая молодая девушка, у которой все впечатления должны быть еще так свежи и сильны, остается холодной и равнодушной, когда все кругом воодушевилось. Он не любил сухих и черствых женщин, не умеющих ничем горячо увлекаться.

Но он не знал того, что Мери, глядя на сцену, почти не видит ее и тоскливо мучится, не чувствуя больше на себе его любующегося взгляда…

Илья Егорович вошел в ложу Олениных и поздоровался с дамами, которых еще не видал.

– А! – воскликнул он, обводя всех торжествующим взглядом. Добродушное лицо его было еще взволновано, а небольшие глазки и мясистый нос казались покрасневшими и припухшими.

– Поразительно! Поразительно! – воскликнул в сотый раз Аркадий Петрович, как бы не находивший даже от полноты чувств, при всем его красноречии, других слов и выражений.

– Нет, что тут, батюшка, «поразительно»! Это, я вам доложу, такая душа, такая… – взволнованно заговорил Илья Егорович, – но он не договорил и вдруг смущенно засморкался.

– Да вы, Илья Егорыч, уж признайтесь, – засмеялся, подозрительно поглядывая на него, Чемезов, – никак, даже всплакнули немножечко?

– Был грех, был! – согласился Илья Егорович, сконфуженно вздыхая, и тут же признался, что вообще ни романов читать, ни драм смотреть не может без того, чтобы не прослезиться. – Вот я оттого-то оперетку и предпочитаю, – сказал он, добродушно подтрунивая над самим собой. – Что поделаешь, нервы ужасно слабы! Да вы на мою-то толщину не смотрите, – обидчиво прибавил он, заметив недоверчивые улыбки дам. – Я и сам прежде, как толстеть начал, так думал – ну вот, теперь зато нервами окрепну! Куда тебе! Все равно, чем больше толстеешь, тем больше бабишься только!.. Ну-с, а вы, барышня, как? Не плакали еще? – ласково спросил он у Зины, которая была его любимицей.

– Она у нас тут все бунтует! – сказал за нее Чемезов, с нежной улыбкой поглядывая на свою взволнованную, раскрасневшуюся сестренку, которая в такие минуты была ему всегда особенно мила, хотя он и подтрунивал над ней тогда сильнее, чем обыкновенно. – Кричит, аплодирует, чуть из ложи даже не выскочила; я вот все уговариваю ее сидеть смирнее, а то ведь выведут!

– Выведут! – серьезным тоном подтвердил Илья Егорович. – Без этого уж нельзя, всегда кого-нибудь да выведут! Ну, однако, до свидания, милые барыни, я тут с вами заболтался… чего доброго, без меня начнут! – И, торопливо со всеми распрощавшись, он почти выбежал из ложи Олениных своей грузной и от поспешности казавшейся еще более перевалистой походкой.

Мельвиля играл сам бенефициант Степанов, актер уже старый, один из тех необходимых в каждой труппе золотых «полезностей», которые, не обладая крупными талантами, добросовестно несут на своих рабочих, выносливых плечах самый разнообразный репертуар, принося иногда театру более пользы, чем его выдающиеся силы.

Публика встретила его очень сочувственно, отчасти за его долгую, верную службу ей, отчасти в благодарность за то, что он доставил им новый случай поглядеть любимую артистку.

Когда Леонтьева снова вышла, по зале пронесся невольный шепот восхищения, и все бинокли направились на нее.

В своем роскошном белом, затканном золотом и жемчугом платье, с длинной, ниспадавшей до самого шлейфа богатой вуалью, она поражала своей благородной красотой, которая в предыдущих действиях не бросалась так ярко в глаза.

В лице ее явилось новое, совсем особенное, какое-то строго вдохновенное выражение, как бы озарявшее ее всю прекрасным внутренним светом.

начала она таким спокойным, кротким голосом, что все невольно почувствовали, что эта женщина не только не боится смерти, но, вся проникнутая экстазом вдохновения, идет навстречу ей торжественно, почти радостно.

Казалось, что все существо ее, уже отрешившееся от всего земного, поднялось на ту духовную высоту, которая из простых и слабых людей создает героев.

Растроганная и умиленная, упала она пред святым крестом и, подняв к нему сияющий светлый взгляд, полный глубокой веры в милосердие того Судьи, пред которым так скоро должна была предстать, повторяла за Мельвилем слова последней молитвы своей, и по озаренному лицу ее катились благодатные слезы, и все существо ее, казалось, верило, молилось и жаждало покаяния…

Театр замер от волнения, жадно ловя каждое слово ее, каждый вздох и слезу, и в огромном зале царила такая тишина, что только изредка слышалось чье-нибудь прерывистое, учащенное дыхание. Чемезов не мог отвести бинокля от этого прекрасного лица, сиявшего такой чистой, просветленной красотой, и только когда совсем подле него раздалось вдруг чье-то подавленное рыдание, он невольно вздрогнул и очнулся.

Это была Зина; приложив к глазам платок и вздрагивая своими тонкими еще плечиками, она плакала совсем по-детски, громко всхлипывая.

Елена Николаевна быстро обернулась к ней и, слегка смутившись, осторожно, стараясь не шуметь и не мешать другим, поспешно встала и, обняв Зину, заставила ее подняться и выйти за собой.

В ложе Олениных произошел маленький переполох; соседи заглядывали к ним с любопытством и неудовольствием.

Чемезов, переглянувшись с удивленным и не понимавшим еще, в чем дело, Аркадием Петровичем, тоже тихонько вышли оба в маленькую комнату за ложей, где Елена Николаевна поила водой плачущую Зину, полунежно-полустрого уговаривая ее.

– Ну вот! – сказал все еще не совсем отрешившийся от сцены Аркадий Петрович с каким-то опешенным видом.

– Вы идите, идите, досматривайте, а мы поедем! – сказала, махая на них рукой, Елена Николаевна.

Зина, уже немного успокоившаяся и очень сконфуженная своим неуместным припадком, с мольбой подняла на нее виноватые глаза, но Елена Николаевна, с тем решительным, не допускающим никаких возражений видом, который умела принимать в таких случаях, молча накинула на нее шарф, а брата попросила вызвать Мери.

– Мери, милая, – сказала она, когда та вошла, – мы уезжаем, но вы можете остаться с Аркадием и Юрием; я сейчас же пришлю карету обратно, и вы приедете к нам пить чай.

Но Мери поспешила отказаться, говоря, что много раз уже видела «Марию Стюарт» и потому готова ехать сейчас же вместе с ними. От чая она тоже отказалась, и Елена Николаевна, понимавшая, что Мери хочется остаться одной, не стала уговаривать ее.

– Вот видишь, Зина, – пошутил Чемезов, когда дамы, накинув шарфы и ротонды, вышли в коридор, – я ведь тебе предсказывал, что тебя выведут, – вот и вышло по-моему!

– А все оттого, – с неудовольствием сказал Аркадий Петрович, сердившийся на Зину за то, что она оторвала всех от самого интересного места, – что детей вообще не следует возить по театрам!

Но Зина, которая была готова отдать в эту минуту все на свете за то только, чтобы видеть конец спектакля, обиделась и опять горько расплакалась.

– Ну, будет вам дразнить ее! – с упреком заметила Елена Николаевна. – Лучше бы вы остались досматривать.

Но идти досматривать было уже поздно, потому что в эту минуту раздался оглушительный гром аплодисментов. Очевидно, все кончилось.

– Так мы и не услышали, – с сожалением воскликнул Аркадий Петрович, – как она сказала эту знаменитую свою фразу: «Граф Лестер, вы сдержали слово»…

Прощаясь с сестрами и Мери, Чемезов почувствовал, как рука Мери дрогнула в его руке, и опять сознание какой-то виновности пред ней встало в душе его, но это уже не сблизило его с ней больше, как тогда, в начале вечера, а скорее отдалило, ставя точно какую-то новую преграду между ними.

Ночь была лунная, немножко морозная, и от выпавшего за вечер снега казалась совсем светлой и ясной. Чемезову захотелось пройтись пешком. Так ему всегда как-то лучше думалось, и часто, устав морально и физически за тяжелый рабочий день, он, идя таким образом, мало-помалу успокаивался; сегодня же в душе его накопилось столько различных впечатлений и воспоминаний, что он более, чем когда-либо, чувствовал свойственную ему в таких случаях потребность остаться одному, чтобы лучше разобраться во всех своих сложных ощущениях…