Когда Ольга вышла из собора, спускались уже светлые весенние сумерки. В душе ее было покойно, почти радостно, тем растроганным, точно просветленным каким-то чувством, которое обхватило ее после ее страстного религиозного порыва. Она чувствовала сама, как все в ней успокоилось, и сознавала, что она поняла и нашла именно то, чего все не понимала и не умела найти раньше.

«Да, – подумала она с растроганным чувством, вспоминая слова старушки и всю ее маленькую сгорбленную фигурку в клетчатом платке и темном капоре, – в этом будет мое покаяние, и то, что он не поймет этого и будет ненавидеть и презирать меня, будет моим наказанием. Но отчего же я целые месяцы терзала и мучила себя и все-таки не могла ничего придумать, ни на что решиться, и когда даже наконец решилась вчера, то думала, что с ума сойду от тоски и отчаяния, а она, эта сморщенная старушка, точно разом мне все выяснила и облегчила, и во мне уже нет больше ни ужаса, ни отчаяния!.. Теперь я пойду и прощусь с ним…»

– Нет, ничего, – ответила она самой себе на тот невольный страх сомнения, который поднялся в ней при этой мысли. – Нет, ничего, теперь можно, – сказала она и слегка даже улыбнулась при слове «теперь», потому что чувствовала, что в ней действительно явилась та сила, которая поможет ей уйти от него, даже увидев его. Утром она не решилась бы на это, но теперь она хотела увидеть в последний раз его лицо, его глаза, услышать еще раз его голос. Она поспешно пошла назад по этим улицам, по которым шла днем, но, вспомнив, что не знает хорошенько, как выйти из них, чтобы скорее прийти к нему, потому что был уже восьмой час, взяла первого попавшегося извозчика, и тут только почувствовала, как устала за этот день, который весь почти проходила.

Когда Ольга подъехала к дому Чемезова, в голове ее вдруг мелькнуло, что его, быть может, нет еще дома, и ей стало страшно думать, что она так и не увидит его больше.

– Дома барин? – робко, боясь услышать страшное ей «нет», спросила она у швейцара. Но Чемезов был дома, и, вздохнув с радостным облегчением, она поспешно пошла наверх.

«В последний раз! – подумала она, оглядывая милую, так знакомую ей лестницу, и сердце ее невольно сжалось опять тоской. – Ужаснее всего, что я обману его… его, который так презирает всякий обман, всякую ложь!»

Няня молча отворила ей дверь и пропустила ее мимо себя, с тем сумрачным недовольным видом, с которым всегда впускала ее после смерти Архипыча.

«Если бы она знала… Ну вот, радуйтесь теперь, торжествуйте!» – с горечью сказала Ольга мысленно не только этой няне, но и всем его родным; и она живо представила себе, как они все сначала поразятся, а потом обрадуются и начнут доказывать ему, что от такой злой, фальшивой и порочной женщины ничего другого и ждать нельзя было и что это счастье даже, что она наконец оставила его.

Она вошла в кабинет и увидела всю эту так знакомую, милую ей большую комнату, в которой знала и любила каждую вещь, и его самого, сидящего у письменного стола и освещенного низкою лампой; вся боль и тоска разом поднялись в ее успокоенной было душе, и она тихо вскрикнула, поняв только тут со всей ужасной ясностью и силой, какую страшную пытку придумала самой себе, придя сюда в последний раз.

«Да разве я могу уйти отсюда! Бросить все это, его, его бросить!.. О, хорошо, хорошо, что я вернулась! Что если бы я действительно уже уехала теперь… О нет, нет!..»

И с измученным восторгом, как бы решаясь никогда более не уходить от него, она протянула к нему руки.

– А искупление твое? – вдруг грозно спросил внутри ее какой-то голос…

– О Боже мой, Боже, – прошептала она с тоской и опустила руки.

– Что ты? – с удивлением спросил Чемезов, услышав, что она слегка вскрикнула. Он встал к ней навстречу и, потянувшись, как заработавшийся человек, поцеловал ее в лоб.

– Нет, ничего, – сказала она растерянно, – я немного оступилась.

Он видел по ее лицу, что она чем-то расстроена, но за последнее время это так часто случалось с ней, что он не придал этому особенного значения.

У Чемезова было много спешной работы, и, боясь, что Ольга опять помешает ему заняться как следует, он не был вполне доволен ее приходом.

– А ты занимался? – спросила она для того, чтобы сказать что-нибудь.

– Да, у меня очень много работы к завтрашнему дню, – ответил он, глазами показывая на кипу дел в казенных синих обертках, лежавших на его столе.

– Я на одну минуту, – сказала она, как бы оправдываясь и только сейчас вспоминая, что завтра у него докладной день, накануне которого они уже давно условились не видеться.

«Это и лучше, что он занят; мне труднее было бы уйти», – подумала она.

– У тебя случилось что-нибудь? – спросил Чемезов, вглядываясь в ее странное лицо. – Нет, уж я вижу! – недоверчиво прибавил он, когда на его вопрос она отрицательно покачала головой. – Ну, да теперь это, слава богу, надолго кончится! – сказал он, подразумевая, что с окончанием сезона уменьшатся значительно и ее неприятности.

«Если бы ты знал, как это кончится! – подумала она, с горечью усмехнувшись. – О, милый мой, бедный, что я с тобой делаю!»

И, обняв его, она долго вглядывалась в его лицо, в котором изучила уже каждую черту.

«Сказать? – пронеслось в ее мыслях, – что, если я скажу?» И роковые слова так вертелись на ее языке, что она едва удерживалась, чтобы не выговорить их. Но он сделал легкое движение и, поцеловав ее, подошел опять к своему столу, как бы молча прося ее дать ему заняться.

Ольга вспыхнула и нахмурилась.

«Да, – сказала она про себя, – да, если бы ты только знал, ты забыл бы о том, что тебе надо “заниматься”. Но ты не знаешь и лучше и не знай, о милый мой, дорогой, как я тебя обману, как ты будешь ненавидеть меня! Счастливые! – подумала она, с завистью взглядывая на портреты его сестер. – Вы всегда останетесь с ним, вас он всегда будет любить, и вы все счастливы уже тем, что у вас нет никаких талантов, что вы можете мирно и спокойно жить для себя и для дорогих вам людей. О, этот талант! – почти со злобой и горечью подумала она. – Как счастливее и покойнее жила бы я, вероятно, без него!»

В столовой часы пробили восемь.

«Восемь! – подумала Ольга с ужасом, – уже восемь, надо уходить… О Боже мой, Боже мой, дай же мне силу!»

Но вместо силы она почувствовала только судорожно подступающее к горлу рыдание, и, всей силой сдерживая его, она поднялась и проговорила на вид покойно, почти с улыбкой:

– Ну, мне пора.

Чемезов, углубившийся снова в свои бумаги, приподнял от них на минуту голову и взглянул на нее.

– Зачем же? – сказал он, слегка протестуя. – Может быть, ты останешься, почитаешь что-нибудь, пока я займусь.

Но она рассмеялась нервным, неожиданным для нее самой смехом.

– Нет, нет, я не могу, меня ждут.

– Ну, как знаешь, – сказал он почти с удовольствием, потому что присутствие ее невольно развлекало его, мешая сосредоточиться на работе. – Ну, так до свидания в таком случае, – сказал он, вставая, чтобы проститься с ней; но вид ее как-то нервно, загадочно улыбающегося лица опять удивил его.

«Что с ней? – подумал он. – Опять какая-нибудь неприятность, верно, там, в театре; ох, уж когда это и кончится!»

– Ну, я вижу, – сказал он вслух, – что что-то есть; ты мне завтра расскажешь, в чем было дело.

– Да, да, завтра, – сказала она и снова засмеялась резким, неприятно покоробившим Чемезова смехом.

«Нет, не буду ни целовать его, ни смотреть на него! – сказала она себе, отводя от него взгляд. – Если я начну прощаться с ним, я не выдержу».

– Нет, не провожай меня, не надо, – сказала она ему точно для того, чтобы не отрывать его от работы, и быстро пошла к выходу, но, дойдя до порога, вдруг опять остановилась.

– Ах да, – сказала она, как бы припоминая что-то, – у тебя моя роль, кажется, есть, мне она нужна… Там темно? – спросила она, кивая головой на столовую и спальню.

– Да, тебе посветить?

– Пожалуйста, – сказала она и подумала: «Нет, я не могу так уйти; я хоть обойду всю квартиру, взгляну в последний раз на все эти комнаты, где мне было так хорошо, где я все так любила».

Чемезов зажег свечу и, сказав: «Ну, пойдем посмотрим!» – пошел впереди ее, освещая ей дорогу неровным, колеблющимся от шагов пламенем свечи.

Она молча шла за ним и глазами полными слез оглядывала все кругом.

– Ну, где же твоя роль? – спросил он, останавливаясь в последней комнате и убеждаясь, что ее нигде нет. – Ты, верно, дома ее забыла?

– Да, верно, – сказала она со вздохом, но сейчас же, испугавшись, что выдаст себя каким-нибудь неосторожным словом или слезами, нарочно быстро заговорила: – Да, значит – дома. Ну, я не буду тебя дольше задерживать, иди, иди занимайся.

И, кивнув ему, она быстро, уже не оглядываясь и не останавливаясь больше, пошла в переднюю.

Он шел следом за ней и, не зовя няни, сам отворил ей дверь.

– Прощай! – проговорила она, боясь смотреть на него и в то же время страстно желая обернуться и взглянуть на него в последний раз.

– До свидания, – сказал он, ловя и целуя ее руку.

Она вышла и начала медленно спускаться с лестницы.

«Никогда, – подумала она с ужасом, – никогда уже больше не подниматься по этой лестнице, никогда уже не увидеть его; никогда! – повторила она, вся холодея от какого-то болезненно мучительного чувства, – о, какое страшное слово, точно смерть. О нет, нет, я вернусь!» И в голове ее мелькнуло – скорей, скорей взбежать наверх, пока он не затворил еще дверь и стоит, смотря ей вслед, и все, все рассказать ему. Но в эту минуту Чемезов с улыбкой кивнул ей еще раз и запер дверь.