– А, ты уже здесь! Уж караулишь, подстерегаешь меня! – с ненавистью прошептала Ольга, когда, спустившись как во сне на вторую площадку, она вдруг увидела перед собой Настасью.

Настасья сидела на скамеечке с растревоженным лицом и, видимо, поджидала Ольгу. Увидев, что она спускается, она вдруг перекрестилась и вся просияла.

– Ну, пойдем, пойдем! – со злобным отчаянием крикнула Ольга. – Радуйтесь теперь все, радуйтесь, торжествуйте, что добились своего, что подкараулили-таки меня, увели!.. О, проклятые!

И она вдруг стремительно кинулась бежать вниз по лестнице.

Настасья молча, не смея выговорить ни одного слова, бросилась за нею. Они выбежали на улицу, миновав удивленно оглянувшего их швейцара, и бежали все шибче и шибче, точно спасаясь от преследования.

«Взять бы лучше извозчика; хоть и недалеко, а все, храни бог, как бы не опоздать», – со страхом думала Настасья, едва поспевая за Ольгой; но сказать ей этого не решалась и покорно, вся запыхавшись от непривычной беготни, бежала за Ольгой.

– Ну, слава богу! – увидев их и тоже с облегчением вздыхая, сказал Барсуков, тревожно дожидавший их у подъезда вокзала.

Он до последней минуты не был уверен, что Ольга поедет, тем более что весь день никто не знал, где она. Настасья бегала уже по всем знакомым и нигде не могла найти ее. Тогда она решила, что пойдет к чемезовскому дому и станет караулить ее там. Она предчувствовала, что Ольга не утерпит, чтобы не прийти к нему.

– Ну, слава богу! – с удовольствием повторил Барсуков, спеша к ним навстречу. До звонка оставалось всего каких-нибудь семь-восемь минут, и он потерял было последнюю надежду. Но, увидев измученное, страшное лицо Ольги, он невольно замолчал и, уже не решаясь больше ни о чем заговаривать с ней, робко и поспешно взял ее под руку.

– В вагон, в вагон! – сказала она задыхаясь. И, точно боясь, что и здесь она еще может не выдержать и вернуться, она все так же стремительно, хотя почти падая уже от изнеможения, бросилась вперед.

Пелагея Семеновна с Милочкой дожидались их в зале. Увидев ее, они с такими же испуганными, взволнованными, как у Настасьи и Барсукова, лицами поднялись ей навстречу, но Ольга мрачно и злобно взглянула на них и сейчас же отшатнулась, точно не желая ни видеть их, ни говорить с ними.

– Что же это такое? – смущенно спросила пораженная и обиженная Пелагея Семеновна. – Что же она на нас-то сердится! Разве мы в чем виноваты?

– Оставьте, оставьте, мама! – взволнованно проговорила Милочка, боясь, чтобы мать не вздумала и теперь еще приставать к Ольге со своими упреками и советами.

Барсуков с Настасьей почти внесли Ольгу в отдельное, заранее приготовленное для нее купе.

Едва дойдя до него, она со стоном, в полном изнеможении, почти уже ничего не сознавая, упала на бархатный жесткий диван. Лежала молча, с закрытыми глазами, вся бледная, холодная, и только тяжело дышала.

– Не дать ли ей чего, воды, что ли, или капель? – шепотом, со страхом смотря на бледное осунувшееся лицо Ольги, спросил Барсуков.

Но Настасья молча махнула ему рукой, показывая глазами, чтобы он вышел.

– Не надо, – таким же отрывистым шепотом проговорила она, – хуже только растревожишь, пожалуй. Идите, батюшка, я одна теперь справлюсь.

– Ну-ну, хорошо, а я здесь буду, на платформе, подле окошка; ты в случае чего только стукни мне.

И Барсуков вышел, тихонько задвинув за собой маленькую дверцу купе, а Настасья, опустившись пред диваном на колени, начала проворными, дрожащими от волнения руками расстегивать лиф лежавшей уже без сознания Ольги.

– Ну что, как? – тревожно спросила Милочка, увидя выходящего Барсукова.

– Да что, – сказал он, вытирая клетчатым фуляром градом катившийся с него пот, – плохо, кажется, что-то вроде обморока; лежит вся холодная, как мертвая.

– Ах, господи! – сказала с глазами полными слез Милочка. – Не заболела бы еще; ты уж, ради бога, не оставляй ее ни на минуту в первые дни, да завтра же телеграфируй непременно, как она.

– Бог даст, обойдется все благополучно; конечно, первое время очень тяжело ей будет; ну, а там все-таки путешествие, игра, разные новые впечатления, – ну, немножко и успокоится, а уж мы ее всячески развлекать будем.

– Ах, дай-то бог, – с невольным сомнением проговорила Милочка, – да, еще никогда я ее такой не видала, – задумчиво прибавила она через минуту, – уж очень она его любила. Противные вы, мужчины, сколько мы из-за вас страдаем!

– Это ты-то страдаешь? – сказал Барсуков насмешливо. – Воображаю! Ну, и вы тоже, матушка, хороши, правду-то сказать. Еще неизвестно, кому от кого больше достается! Что же, ты думаешь, этому г-ну Чемезову легко теперь, что ли; нет, милая, я бы на его место тоже не попросился!

– Так-то так, – сказала Милочка задумчиво, – конечно, и ему невесело… Вот тут и люби после этого!

– Да что же это, неужели же она так и не выйдет больше? – спросила, подходя к ним, Пелагея Семеновна, которая, думая, что Ольга пошла в вагон только устроиться, все поджидала ее, сидя напротив на скамеечке.

– Ах, мама, да уж до того ли ей! – сказала Милочка, удивляясь, как это мать не может понять состояния Ольги и желает, чтобы та, как ни в чем не бывало, болтала и целовалась бы тут с ними.

Но Пелагея Семеновна, в свою очередь, не понимала, как это Оленька, уезжая на три месяца, даже и попрощаться как следует не хочет.

– Да как же это так? – искренне удивилась она. – Неужели она и не попрощается даже?

– Нет, уж вы на нее, голубушка, не сердитесь теперь, – нарочно как можно ласковее заговорил Барсуков. – Сами видите, в каком она состоянии; дайте ей успокоиться немножко.

– Бог с ней! – с упреком, вздыхая, сказала Пелагея Семеновна. – Вот как нынче с матерями-то обращаются…

– Ах, мама, мама! – воскликнула, пожимая только на нее плечами, Милочка.

– Да как же, Милочка, ведь я мать! – обижаясь и на нее, сказала Пелагея Семеновна, которая все еще не могла ни забыть, ни понять того озлобленного, точно полного ненависти взгляда, с которым Ольга отшатнулась от них, вбежав в вокзал. Но в эту минуту раздался третий звонок. Барсуков поспешно распрощался с дамами и вскочил на платформу двинувшегося вагона.

– Не бойтесь, не беспокойтесь ни о чем, как за родной сестрой ходить буду, – успокаивал он их оттуда, в последний раз, уж на ходу поезда, пожимая и целуя их руки.

Пелагея Семеновна заплакала и, все простив дочери в эту минуту, начала издали крестить удаляющийся от нее вагон.

Милочка тоже заплакала и, крепко обняв мать, уговаривала ее, как ребенка, ласковыми, нежными словами.

– Да хоть напиши-то, голубчик, обо всем скорей! – рыдая, просила Пелагея Семеновна.

– Телеграфируй завтра же! – крикнула Милочка.

Барсуков, стоя на платформе вагона, издали махал им шляпой и успокаивал их какими-то словами, которых, за шумом колес и говором народа, нельзя было уже разобрать. И он тоже чувствовал на своих глазах какое-то непривычное для него ощущение слез…

– Что это? Пошли! Пошли! – вскрикнула вдруг Ольга, открывая глаза и вскакивая с дивана, на котором лежала. Она бросилась к дверям, но от волнения не могла их отворить и в бессильном отчаянии рвалась и билась в них руками.

– Матушка, матушка, успокойтесь, Христос над вами… успокойтесь, родная моя!.. – умоляла Настасья, стараясь оторвать ее от дверей, в которые она рвалась.

– Пусти, пусти меня!.. – не слушая ее, закричала Ольга. – Пусти… О боже мой, боже мой! Что я сделала… что я сделала!.. – И она в безумном ужасе и отчаянии, рыдая, упала опять на диван.

– Матушка вы моя, родная моя, – со слезами целуя ее руки, говорила Настасья, стоя перед ней на коленях, – не тревожьте так себя… молитесь, матушка, молитесь, вас облегчит…

– Молиться! Молиться! – с горечью отталкивая ее от себя, крикнула Ольга. – Да разве я могу теперь молиться! Ведь я душу у себя вырвала!.. Ах, Настя, Настя, что я сделала, что я сделала!..

И она, рыдая, упала головой на плечо к Настасье и повторяла, тупо смотря пред собой:

– Что я сделала!.. Что я сделала!..

Поезд мчался все дальше и дальше…