– Что! Что такое? – с ужасом спросила себя Ольга, внезапно просыпаясь на другой день с безотчетным сознанием какого-то несчастия и щемящей болью на сердце.

Но она сейчас же все вспомнила и со стоном упала опять на подушки.

– Неужели же все кончено? Неужели же я действительно уеду? – спросила она себя, вся холодея от одной этой мысли. – Нет, зачем я проснулась… еще рано; может быть, это только сон?.. Я еще проснусь… Ах нет, заснуть бы лучше опять, чтобы не помнить, не думать. Боже мой, Боже, дай мне силу! – сказала она, начиная молиться, но молитвы не было в душе ее, и она могла думать только о себе и о том ужасном, что ожидало ее теперь впереди. – Но разве нельзя оставить все как есть, как было? – спросила она саму себя. – Зачем же я вдруг так решила? Ведь он еще ничего не знает. Нет, что же я! Опять за эту муку! О, подлая! – с ненавистью к себе и к своему бессилию воскликнула она, и нарочно вскочила и поспешно, точно торопясь уехать сейчас же, начала одеваться.

– Нет, уж довольно, один конец, по крайней мере, один конец, – говорила она, почти радуясь, что нашла наконец этот конец, на который так долго не могла решиться.

– Да, но ведь чему конец? – спросила она себя вдруг с ужасом. – С ним конец! С ним… нет, нет, о нем не надо думать. Боже мой, да помоги же мне не думать! Если начну думать о нем, опять все рушится. Настя, Настя! – закричала она, точно нарочно отрезая себе все пути отступления. – Ну что, укладываешься? Скорей укладывайся… дай мне вот это… нет, тот, как его… пеньюар мой серый! Дай кофе! Нет, не надо кофе… Я сама сейчас приду помогать тебе. Иди же, иди скорей! Да вот это еще на, захвати.

Она нервно, наскоро собирала разные вещи и совала их Настасье, а через секунду брала их назад и давала другие.

– Да уж вы, матушка, не беспокойте себя, все уложу! – робко и радостно, видимо, боясь верить такому счастью и боясь также каким-нибудь неосторожным словом еще больше расстроить свою барыню, сказала Настасья, забирая с собой вещи.

– Ну, так иди, иди тогда скорее! Зачем ты тут стоишь? – нетерпеливо прервала ее Ольга, уже забыв, что сама же позвала ее, желая только опять скорее остаться одной.

Но когда Настасья вышла, она машинально остановилась посреди комнаты и стояла так несколько минут, ни о чем не думая, с тупым, безжизненным выражением на лице.

«Да, так что же я!.. Надо уже укладываться, – подумала она, вдруг очнувшись, и снова мучительная тоска сжала ее сердце. – Боже мой, да неужели же я никогда больше не увижу его! Опять! О, не надо же, не надо! Пойду лучше помогать Насте. Только не думай, не думай, ничего не думай!» – повторяла она, точно обращаясь к кому-то другому. И она вышла в залу, где уже стояли раскинутые сундуки и чемоданы, подле которых возились Настасья и Марфа, и начала молча, все с тем же безжизненным выражением в лице, следить за ними глазами.

– Оленька, ты бы чайку выпила, – робко сказала Пелагея Семеновна, входя в залу и боязливо взглядывая на дочь.

Но Ольга вздрогнула и поспешно отвернулась от нее.

– Ах нет, нет, уйдите, пожалуйста! – проговорила она, морщась, как от боли. Почему-то самый вид матери был ей теперь неприятен, и она избегала глядеть на нее.

– Ну, ну, я не буду, я уйду! – покорно сказала Пелагея Семеновна. Она, за последний год постоянного нервного волнения дочери, стала почти бояться ее и еще больше подчинялась ей во всем. А теперь, радуясь, что Оленька решилась наконец покончить «с ним», она все готова была простить ей и перенести от нее.

Но как только Пелагея Семеновна вышла, Ольга тоже повернулась и ушла опять к себе. Она чувствовала, что всё и все ей противны и неприятны, и она никого не может видеть.

– Уж вы их, матушка, не трогайте, пусть их успокоятся… сами видите, как они тревожатся, – сказала Настасья, когда Пелагея Семеновна, увидев, что дочь ушла, вернулась обратно в залу и, присев на кончик стула, вытерла платком слезинки на глазах.

– Бог уж с ней! – сказала Пелагея Семеновна, печально вздыхая, хотя лицо у нее было скорее довольное, чем грустное. – Что мне ее трогать… только, конечно, обидно мне… ведь я мать ей, а она от меня, как от чужой, сторонится…

– А уж это, сударыня, такое дело! – весело вмешалась толстая Марфа. – Уж как мил сердешный друг заведется, так уж тут ни батюшки, ни матушки, ни родимого братца не пожалеешь!

Раздался звонок. Это запыхавшийся Барсуков забежал узнать, не передумала ли Ольга.

– Ну что? – тревожно еще в дверях спросил он у Настасьи. – Как она?

– Да ничего, батюшка! – шепотом отвечала та. – Пока-то все еще благополучно, вот сбираемся!

– А! Ну, значит, едет! – воскликнул он, просияв. – Ну, слава богу, а я, признаться, побаивался, как бы не того…

– Ну, да ведь это как еще сказать, – с сомнением проговорила Настасья, – пока-то едем, а уедем ли – это-то, батюшка, один Бог знает; потому, поди-ка, и сама Ольга Львовна о том неизвестна! Ну да никто, как Бог; Бог даст, и не отдумает.

– Да уж давай Бог! – со вздохом, видимо, и сам не очень-то на это полагаясь, сказал Барсуков.

– Ну что, мамаша, как дела? – спросил он, входя в залу и шутливо целуя ручку Пелагеи Семеновны.

– Да что, Вася, уж и сама не знаю, право, радоваться мне или плакать! Теперь опять в каком мы положении тут остаемся! И что, и как теперь будет, ничего ведь не знаю! Сюда ли опять же вернется, или в Москву назад поедет, или в провинцию куда! Ничего, как есть, неизвестно! К ней и не подступись; только и весь сказ, что «напишу»; а подумала бы, каково мне-то тоже! – сказала Пелагея Семеновна, начиная всхлипывать. – Ведь со всеми детьми для нее рассталась, весь дом, на старости лет, тогда бросила, от могилы покойника моего уехала – все ведь ради нее, а какая мне от нее за это благодарность или уважение? Только и слышу, что уйдите да отстаньте, а ведь я мать!.. – И Пелагея Семеновна окончательно расплакалась, обрадовавшись, что нашла себе слушателя, с которым могла отвести себе сердце, потому что никто другой не хотел обращать на нее внимания и все занимались только Ольгой да думали о том, как бы ее хуже не расстроить.

– Ну, что делать, мамахен! – ласково сказал Барсуков. – Она теперь ведь в большом горе, надо и ее пожалеть, ей уж ни до кого… А вот, погодите, как она в путешествии-то у нас поотойдет да поуспокоится понемножку, так и снова прежней нашей Оленькой станет…

– Да нет, Васенька, ну ты хоть о том посуди, что я теперь с квартирищей-то этой делать буду? Продавать ли все и бросать ее, благо срок контракту вышел, или опять ее за собой оставлять? Господи боже ты мой, и что это за любви нынче неспокойные какие-то пошли; мечутся, мечутся, ровно угорелые, прости господи, да и чувства-то у них все какие-то совсем особенные, не такие, как в старину-то, в наше время бывали! И мы любили, и с нами грехи случались, да только уж не фокусничали так, как эти нынешние-то стали.

– Да, – сказал Барсуков смеясь, – чувства, мамаша, мудреные пошли! Это вы верно говорить изволите! Да! Так – что за комиссия, значит, Создатель, быть взрослой дочери отцом! – И он рассмеялся, и, чтобы поразвеселить и приласкать немножко приунывшую старушку, крепко обнял ее и нежно расцеловал ее пухленькие ручки.

Но тут раздался новый звонок. Теперь приехала Милочка, которой Настасья обо всем уже успела дать знать.

– Что у вас такое?.. Здравствуйте, мамаша! Здравствуй, противный! – сказала она, второпях здороваясь с ними и с испуганным изумлением оглядывая наполовину уже уложенные сундуки. – Господи! Да с чего же это все? И когда же это решилось? Ведь я вчера еще была, и ровно ничего такого не предполагалось!

Ее усадили и тихонько, боясь каждую минуту, как бы не вошла Ольга, рассказали, как вышло дело.

– Господи ты боже мой! – растерянно повторяла Милочка, слушая их и почти даже не веря этому внезапному отъезду. – Да где же она сама-то? – спросила она шепотом.

Ей тихонько, больше глазами, показали в сторону гостиной, из которой виднелась дверь в Ольгину комнату.

Все сидели на чем попало, – Милочка забыла даже раздеться, – и говорили осторожным шепотом, как говорят в доме, где есть опасно больной.

– Да что же она там делает? – тихонько, почти со страхом косясь на дверь сестры, спросила опять Милочка; в комнате Ольги было совсем тихо, и даже шагов ее не слышалось.

– Ему, верно, пишет! – предположила Настасья. – Ведь он-то еще ничего не знает!

– Не ожидает сюрпризца-то? – засмеялся, лукаво подмигивая ей, Барсуков.

– Вот уж именно что сюрпризец! – сказала, засмеявшись тоже, Настасья, и в лице ее мелькнуло злорадное, торжествующее выражение.

Милочка тоже рассмеялась при этих словах, мысленно представив себе физиономию Чемезова, когда он узнает об этом «сюрпризце», и даже заплаканная Пелагея Семеновна слегка улыбнулась.

– Не пойти ли мне к ней? – предложила Милочка; но на нее все только испуганно замахали руками.

– Нет, уж не троньте… Оставь, не беспокой…

Но Милочка не унималась; ей хотелось, по крайней мере, хоть знать, совсем Ольга расходится с Чемезовым или только на время.

– Ну, уж это Аллах ведает! – сказал Барсуков, пожимая плечами. – Я вчера-то, как провожать ее пошел, так тоже, признаться, не выдержал, о том же спросил. Нахмурилась вся, даже побледнела: «Нет, говорит, уж коли уеду, так совсем!» А впрочем, ведь кто же вас, баб, знает!

– Ну нет, уж это будьте покойны! – сказала Настасья, приподнимая от сундука голову. – Я Ольгу-то Львовну нашу доподлинно знаю! Это ей только решиться трудно, а уж коли решилась, так уж со своего ни за что не сойдет!

– Да, это правда, – задумчиво согласилась Милочка, – это правда…

– Ах, дай-то бог! – с просветлевшим лицом заговорила Пелагея Семеновна. – Уж по крайней мере, один конец какой-нибудь, а то с этой любовью ихней и я-то совсем замучилась!

– «С неспокойною любовью!» – подсказал ей, посмеиваясь, Барсуков.

– Да уж какой же в ней покой… – сказала, печально покачивая головой, Пелагея Семеновна.

Но в эту минуту отворилась дверь Ольгиной комнаты, и она вышла оттуда уже совсем одетая, в шляпе и пальто.

– А! Милочка, ты здесь? А я и не знала. Здравствуй, Бурея! – сказала она, спокойно улыбаясь и притворяясь, что не замечает того испуганного замешательства, которое выразилось при входе ее на всех лицах. – Так едем? – продолжала она с видимо напускным оживлением и с улыбкой кивнула головой на раскрытые сундуки. Во всей ее фигуре, в голосе, в движениях, во взгляде чувствовалось что-то неспокойное, нервное; но лицо, напротив, было почти весело.

Она остановилась подле их стульев и, наклонив голову и слегка хмурясь от маленького усилия, застегивала свои перчатки.

– Да, Милочка, не ожидала? – быстро, все с той же обманчивой улыбкой, но ни на кого не глядя, заговорила она, – вот, решили вчера с Васей… ты, пожалуйста, побереги мамашу… Вам, мама, лучше всего бы к ней пока переехать…

– Конечно, конечно! – живо подхватила Милочка. – Поедемте, мама, ко мне! Вам гораздо удобнее так будет… Что же тут одной сидеть! – сказала Милочка, также волнуясь в душе и также боясь глядеть на сестру.

– А как же квартира-то, Оленька? – робко начала было Пелагея Семеновна, но Ольга болезненно наморщилась и быстро перебила ее:

– После, после, мама… я вам напишу. Да, впрочем, нет! – прибавила она вдруг решительно. – Сдавайте, а мебель продавайте…

И она с какой-то странной усмешкой махнула на все рукой и отвернулась от всей этой мебели, вид которой был ей мучителен своими воспоминаниями.

– Так значит… – обрадованно заговорила Пелагея Семеновна, но Ольга не дала ей досказать и с нервной гримаской опять перебила ее:

– И тебе, Милочка… я тоже напишу… с дороги… а то теперь… столько еще разных дел, все равно… толком ничего не расскажешь… Ну, так, значит, до свидания! – заторопилась она, чувствуя, что ничего больше не может сказать без того, чтобы не задеть так мучительно болевшего в душе ее места.

– Да ты куда же, Оленька… отчего же даже не кушавши?..

– Ах нет, мама, нет, я не хочу… у меня еще столько дела! – сказала она, придумывая первую пришедшую ей в голову отговорку.

– Ты… значит… скоро вернешься, Оленька? – не без тревоги, но боясь выдать ей эту тревогу, спросил Барсуков.

– Да, да, конечно, скоро, очень скоро… через час или полтора, – сказала она, уже забыв свою фразу о том, сколько у нее будто бы дела. – Ну, до свидания… вы тут укладывайтесь… я скоро вернусь, – прибавила она, точно успокаивая их всех, и улыбнулась опять своей нервной, деланой улыбкой, болезненная неестественность которой была теперь еще более заметна.

Когда она вышла, все вздохнули с облегчением и заговорили разом, перебивая друг друга.

– Право, она мне что-то не нравится, – со страхом сказала Милочка, – что-то есть в ней… ненормальное… подозрительное.

– Еще не сделала бы чего, храни Господи, над собой! – с отчаянием воскликнула Пелагея Семеновна, и всем на минуту стало как-то жутко; они испуганно переглянулись друг с другом, а Настасья, вся побледнев, вдруг вскочила с колен и отбросила от себя то самое прелестное бальное платье Ольги, над которым она только что трудилась, стараясь получше уложить его.

– Ох, побегу я лучше за ними! – сказала она, с испугом смотря на всех.

– Ну вот, да куда же ты побежишь? Ведь она уже уехала давно, наверное! – сказала практичная Милочка, хотя в душе ее был такой же страх, как и у Настасьи.

Барсуков опомнился первый и начал всех успокаивать, говоря, что очень естественно, если женщина волнуется при подобных обстоятельствах, но что из этого вовсе еще не следует, что она сейчас же бог знает чего натворит с собой.

– Все, Бог даст, пройдет и обойдется вполне благополучно! – сказал он, ласково пожимая руку встревоженной Пелагеи Семеновны; но она только печально качала головой и, по-видимому, не очень-то доверяла этим утешениям.

– А я, – сказал Барсуков, – труппу-то только завтра отправляю; Рыкалов без меня всех их устроит и привезет, а то, пожалуй, ей на народе-то хуже будет. Стеснять будут; со мной-то она не стесняется, так я и надумал, пускай-ка лучше первый день-то, кроме меня да Настасьи, никого подле нее не будет.

– Ах, боже ты мой, боже! – сказала, заплакав опять, Пелагея Семеновна. – Вот и посудите сами, легко ли мне на все это глядеть!