Когда на другой день, после встречи с Ольгой у брата, Зина проснулась, – она уже не чувствовала больше спокойной уверенности в себе, и перспектива объяснения с сестрой уже не представлялась ей такой легкой и простой, как накануне. С вечера она долго не могла заснуть, придумывая все, что скажет сестре в оправдание, и притом не столько в свое личное оправдание, сколько в защиту Ольги, своего милого божества, с которым ей так хотелось примирить Hélène. Она мечтала, вся разгоревшись от волнения, как они примирятся благодаря ей; как полюбят потом друг друга (потому что ей казалось, что просто нельзя, узнав Ольгу, не полюбить ее); как будет рад и благодарен ей, Зине, Юрий, – и как он потом женится на Ольге, а она выйдет за своего Алешу, и они заживут все вместе, тремя семьями, так мирно и хорошо, что всем будет радостно смотреть на них. Ей хотелось теперь же, ночью, дождавшись возвращения Hélène, пойти и рассказать ей все это, – она чувствовала, что теперь оно вышло бы гораздо лучше, чем, быть может, выйдет завтра утром, – но теперь им помешал бы Аркадий Петрович, при котором она не могла говорить так, как могла бы говорить с глазу на глаз с сестрой. Наконец она заснула, но и во сне как-то тревожно и смутно продолжала видеть все ту же Ольгу и все то же объяснение с сестрой, которое все сильнее и сильнее начинало смущать ее. Первое, встревожившее Зину при пробуждении впечатление было сознание какой-то вины, за которую ей предстоял ответ; она вспомнила все и невольно смутилась. Ей представилось лицо Hélène, изумленное и гневное, когда она начнет рассказывать ей о вчерашнем происшествии, а главное, ее глаза, такие милые и ласковые в обыкновенное время и такие страшные для Зины всегда, когда она чувствовала что-нибудь на совести.

Она одевалась медленно, нарочно оттягивая от себя страшную минуту, и хотя любовь к Ольге нисколько не уменьшилась в ней, и даже намерение открыто сойтись с ней, как только сама она, Зина, выйдет замуж, было по-прежнему твердо и ясно для нее, но она уже не мечтала, как ночью, ни примирить ее с Hélène, ни получить благодарность Юрия, и в глубине души предпочла бы даже, чтобы все случившееся накануне оказалось бы только сном, и никакого бы объяснения с сестрой ей теперь не предстояло.

Когда она вошла в столовую, дети уже отпили чай, и там были только Елена Николаевна и Аркадий Петрович, оба с какими-то растерянными, взволнованными лицами, и в ту минуту, когда Зина вошла, Аркадий Петрович, ходивший по комнате и как-то нервно размахивавший руками, резко говорил жене:

– Я говорил, что не следует посылать его туда!

– Ты ничего не говорил! – не менее резко сказала Елена Николаевна. Она была очень бледна и нервно вертела в руках, стуча им по столу, какой-то конверт с письмом, на котором Зина узнала безграмотные каракули Савелия Петровича, их сосновского управляющего.

При входе Зины они сразу замолчали, и сердце Зины замерло от страха при виде их бледных, взволнованных лиц. Ей пришло в голову, что няня или Юрий уже опередили ее, и Hélène знает все. Она смущенно, боясь встретиться с глазами сестры и чувствуя во всех своих движениях какую-то непривычную робость и стесненность, поздоровалась с ними и взяла свою чашку.

Супруги, видимо, не желали продолжать при ней разговор и молчали оба тем неестественным, напряженным молчанием, которое воцаряется всегда при подобных случаях. Аркадий Петрович вскоре, однако, простился и ушел на службу.

Зина видела, что у Hélène такой расстроенный вид, какой мог явиться только от чего-нибудь очень серьезного, но, судя по разным мелким признакам, Зина начала убеждаться, что это «серьезное» относится, кажется, не к ней.

– Что-нибудь случилось, Hélène? – робко, не зная, с чего начать свое несчастное объяснение, приходившееся к тому же так не вовремя, спросила Зина.

Елена Николаевна молча, не переставая нервно играть письмом, кивнула ей головой.

– Что-нибудь неприятное, Hélène? – еще тише, боясь услышать именно то, что теперь ей было всего страшнее, спросила опять Зина.

– Очень… – слегка дрогнувшим голосом сказала Елена Николаевна, и Зина заметила, что она ответила не сразу, а как будто подумала сначала, отвечать ли ей.

– Что же, Hélène?

– Архипыч умер.

Зина невольно вздрогнула и ахнула: она ожидала всего, только не этого…

– Боже мой!.. Архипыч… Да от чего же?

Елена Николаевна опять ответила не сразу.

– Так… – сказала она наконец уклончиво, – он стар уже был, давно хворал…

– Это ужасно! – воскликнула Зина, стараясь с чувством какого-то панического ужаса представить себе Архипыча мертвым в гробу, с закрытыми глазами и холодными, сложенными на груди руками.

– Ужасно… – повторила она, вся содрогаясь от сознания смерти того самого человека, которого так привыкла видеть живым; до сих пор как-то так случалось, что даже более хорошие знакомые Зины почти не умирали, и смерть всегда казалась ей чем-то таким бесконечно отдаленным, что точно не могло коснуться ни ее, ни ее близких, – и Архипыч был первый близкий ей человек, поразивший ее своей смертью.

Она молчала, забыв даже о предстоящем объяснении с Hélène и думая только о том, что Архипыч лежит теперь уже где-то в земле, зарытый со всех сторон, и что больше уже никогда и никто не увидит его… А его коричневый фрак, старые ржавые очки, перевязанные на переносье ниточкой, остались и лежат, верно, по-прежнему на своих местах в его комнате… И ей было дико и странно, и чуть даже не смешно – думать, что эти старые безобразные очки лежат по-прежнему на комоде, а самого Архипыча уже зарыли куда-то в землю…

Елена Николаевна тоже сидела молча и думала о чем-то про себя с понурым, печальным выражением на побледневшем и сразу осунувшемся лице. Но вдруг она встала и пошла в свою комнату; тогда только Зина вспомнила, что самое неприятное еще впереди и что откладывать этого дольше нельзя. Она тоже поспешно встала и пошла за ней.

– Hélène, – смущенно начала она, догоняя сестру, – мне надо тебе… что-то сказать…

– После, Зина, после! – как-то утомленно, отстраняя ее, сказала Елена Николаевна.

– Нет, нет, – перебила ее Зина почти с мольбой, – мне надо сейчас же, Леночка, сейчас!..

Елена Николаевна мельком взглянула на нее и пожала плечами. Она, очевидно, не верила, чтобы у Зины могло быть что-нибудь действительно серьезное, и чувствовала себя слишком расстроенною, чтобы говорить о каких-нибудь пустяках. Но Зина понимала, как это серьезно, и решила лучше теперь же открыться сестре, чем тянуть дольше это ужасное положение какой-то лжи, тайны и страха.

– Ну, пойдем… – согласилась неохотно Елена Николаевна.

Они вошли в комнату Hélène, и Зина чувствовала, как сильно бьется ее сердце. Она не знала, хотя придумывала целую ночь и утро, с чего начать ей свое признание, и сознавая, что все равно ничего не придумает, решилась начать прямо с того главного, что было, в сущности, и самое страшное.

– Леночка, – сказала она тихо, но довольно твердо, – я встретилась вчера у Юрия с Ольгой Львовной Леонтьевой и… я познакомилась с ней.

Елена Николаевна молча, как ошеломленная, стояла перед ней.

– А! – проговорила она наконец глухо. – Так… это, значит, он нарочно все подстроил.

– Нет, нет, Леночка! – воскликнула пылко Зина, не желавшая, чтобы из-за нее обвиняли других. – Он ни в чем не виноват! Все вышло случайно…

И, путаясь и сбивая саму себя от волнения и поспешности, Зина начала рассказывать, как она сидела в гостиной, дожидаясь Юрия, которого задержали в какой-то комиссии, как раздался звонок, и вместо брата вошла вдруг Ольга…

– Отчего же ты не уехала тотчас, как только она вошла? – спросила Елена Николаевна, вглядываясь в нее теми страшными теперь для Зины глазами, которых она заранее так боялась.

– Я не знаю отчего… так… – тихо сказала Зина, боясь смотреть в эти глаза и думая, рассказать ли сестре все, все, как было, или удовольствоваться лучше тем, что просто признаться ей только в самом факте знакомства. Но природная правдивость ее возмутилась против этого, и ей казалось, что если она утаит что-нибудь из своего вчерашнего поступка, то это будет изменой Ольге и жалкой трусостью.

«Нет, – сказала она себе, опять невольно возмущаясь против своей подчиненности, – я не могу видеться больше с Леонтьевой, если мне не позволят этого, но зачем же я должна скрывать, что люблю ее! Разве я не могу любить кого хочу!»

– Да я и не хотела уезжать, Hélène! – твердо, стараясь быть спокойной, сказала она. – Я, напротив, давно хотела… познакомиться с ней… Я всегда любила ее.

Но когда она сказала эти слова и взглянула в лицо Hélène, Зина поняла, какой страшный удар нанесла ей, и невольно остановилась, боясь продолжать.

– Ну, что же дальше? – холодно, с какой-то недоброй усмешкой в глазах, сказала Елена Николаевна на вид довольно спокойно.

Она встала с кресла и, пока Зина откровенно и подробно, стараясь быть вполне добросовестной, рассказывала, – молча ходила по комнате, не прерывая ее больше ни одним словом и только зябко и нервно, точно ей все было холодно, куталась в свой большой теплый платок. Только когда Зина дошла до того места, как, уведенная няней, она снова вернулась в кабинет и бросилась к Ольге, Елена Николаевна молча на одно мгновение остановилась пред ней, и в глазах ее было столько страдания, что сердце Зины невольно сжалось; Зина не выдержала и протянула к сестре руки, точно моля простить ей.

– О, Леночка! – воскликнула она, плача и чувствуя себя теперь бесконечно виноватой пред сестрой. – Я лучше не буду больше рассказывать.

– Нет, рассказывай! – твердо проговорила Елена Николаевна. – Если ты могла все это делать, то почему же не можешь теперь говорить об этом? – спросила она с горечью в голосе и снова начала ходить по комнате, кутаясь в свой платок.

Тогда Зина уже, как бы в наказание себе, стала рассказывать дальше, мучаясь сама каждым своим словом, заставлявшим страдать Hélène.

Она не рассказала только своих разговоров с Ольгой об Алеше и о женитьбе на ней Юрия, но не скрыла ни того, что они целый час сидели обнявшись, ни того, как она просила Юрия обнять их обеих вместе с Ольгой… ни даже того, что хотела бы всегда продолжать с ней не только знакомство, но дружбу, потому что со вчерашнего вечера еще больше полюбила ее.

Когда Зина кончила и замолчала, Елена Николаевна ничего ей не сказала и по-прежнему молча ходила взад и вперед по комнате.

Зина уныло просидела несколько минут, покорно ожидая ее приговора, и это молчание было ей ужаснее всего. Она предпочла бы лучше, чтобы Hélène как-нибудь ужасно наказала бы ее и осыпала ее упреками, только не молчала бы так теперь.

– Леночка… – решилась она наконец сама позвать ее, – что же…

– Что? – отрывисто спросила Елена Николаевна. – Что? – И она остановилась прямо пред Зиной со сложенными на груди руками.

– Да что же ты ничего не говоришь!.. Господи! Все лучше, чем это…

– А что же мне говорить тебе, Зина, что? – крикнула Елена Николаевна с какой-то несвойственной ей страстностью. – Что? Разве я не вижу, не понимаю, что ты уже вся, всей душой предалась этой отвратительной женщине!

– О, Hélène!

– Да, да, отвратительная, ужасная женщина! Столько зла всем нам наделать! В год, в один какой-нибудь год, всех рассорить между собой, все испортить, все разрушить. Вредная, скверная женщина, которая только приносит раздор и несчастье тому дому, в который втирается! И я имею полное право ненавидеть ее и не желаю даже скрывать этого, хотя бы все вы влюбились в нее и предались бы ей всей душой!

Елена Николаевна говорила это почти кричащим голосом, с каким-то точно наслаждением, высказывая наконец то, что так долго таила про себя. На минуту она замолчала, как бы задохнувшись от волнения, и несколько мгновений ходила молча, только тяжело дыша и с гневно горящими глазами на возбужденном лице. Зина тихо плакала, не смея уже больше ничего ей возражать; никогда еще в жизни не видала она свою спокойную сестру рассерженной и взволнованной до такой степени, и это невольно пугало ее.

– Ну что же, – начала снова с неестественным спокойствием Елена Николаевна, – что же, она отняла у меня уже брата, – теперь, вероятно, отнимет также и тебя.

– О, Hélène! – жалобно воскликнула Зина, но Елена Николаевна с горечью перебила ее.

– Разве я не понимаю, что и ты уже успела влюбиться в нее, что и ты, как Юрий, почти готова уже бросить для нее дом и семью и бежать за ней, как побежал он, если только она пожелает поманить тебя! Разве я не вижу, не понимаю, как ты в душе обвиняешь и упрекаешь меня теперь и во всем оправдываешь ее! Ну что же, обвиняй, беги за ней, сторонись от меня, как уже сторонится Юрий, – все это я давно уже ожидала, и меня это нисколько не поразит. Вчера Юрия, сегодня тебя, завтра мужа, а там, быть может, даже и самых детей моих, потому что когда одна такая вредная женщина вотрется в семью, то все и все окончательно погибают один за другим!

– Но кого же она погубила? – робко, желая все-таки хотя немного заступиться за свое бедное божество, спросила Зина.

– Кого? Брата твоего – первого!

– Чем же она погубила его… это так только кажется тебе, Hélène, – сказала Зина, не видевшая никакой еще погибели в том, что Ольга с Юрием любили друг друга.

Елена Николаевна рассмеялась недобрым сухим смехом, в котором слышалось рыдание.

– О, глупая, глупая! – воскликнула она горько. – Конечно, ты этого еще пока не понимаешь, да и все вы не хотите понимать и говорите, что это только мне «так кажется»! Ну что же – погодите, чтобы и он в один прекрасный день покончил бы с собой так, как покончил уже Архипыч, тогда и вы, быть может, поймете это!

– Архипыч? – с ужасом, угадывая по лицу сестры что-то новое, страшное, прошептала Зина, начиная вдруг понимать, почему так расстроила Hélène эта смерть старого Архипыча.

– Да, Архипыч! – с каким-то наслаждением воскликнула Елена Николаевна, и, схватив со стола конверт с каракулями Савелия Петровича, бросила его на колени к Зине. – Да, Архипыч! – повторила она решительно. – Я не хотела говорить тебе этого… Я, как ребенка еще, щадила тебя от этого ужаса; но теперь я не буду скрывать – нарочно, чтобы ты узнала, какова эта женщина и до чего она доводит людей. Да, Архипыч умер не своей смертью, а повесился! Повесился потому, вероятно, что не желал видеть дольше весь этот срам, раздор и несчастие нашей семьи, которой он столько лет был верным слугой! И все вы, конечно, станете утверждать, что она тут опять ни при чем, что это даже опять-таки же одна я скорее во всем виновата, потому что я отправила его в деревню «в ссылку», как изволил выразиться тогда Юрий; а я говорю и буду говорить, что и тут виновата одна она и что Архипыч – не последний; что в конце концов она всех нас постепенно погубит! И тогда только вы наконец поверите мне и согласитесь со мной, а раньше, конечно, пока гром не грянет, мы ведь не перекрестимся!

Зина, уже не пытаясь ни заступаться больше, ни оправдываться, только молча плакала, и какой-то безотчетный страх и к Ольге, и к сестре все сильнее охватывал ее под влиянием всех этих страшных слов. Но Елена Николаевна только на мгновение пожалела ее. Она смутно сознавала, какой страшный вред приносит она теперь сестре. Вся ненависть ее к этой женщине, которую она так давно затаивала в себе, как бы прорвалась наконец каким-то бурным потоком, и она чувствовала сама, что уже не может ни сдержаться, ни опомниться, хотя, быть может, и будет потом жестоко раскаиваться и упрекать себя.

– Ну, погляди же, погляди же сама! – страстно воскликнула она, как бы все еще не удовлетворившись тем, что уже высказала. – Что дала эта женщина нашей семье? Посмотри, убедись сама: Архипыч удавился; у Юрия вся жизнь исковеркана, и бог весть еще, чем он кончит; у меня за весь этот год не было дня полного покоя; мне все отравляла одна мысль об этой женщине; я вечно, каждый день, каждый час ждала из-за нее какого-нибудь несчастья. У няни тоже дня без слез не проходит, и, без сомнения, кончится тем, что и она на старости лет принуждена будет так же уйти от Юрия, как уже ушел Архипыч. Наконец, твоя же подруга Мери, добрая, прекрасная девушка, с которой Юрий мог бы быть так счастлив, и та опять-таки несчастна из-за этой же все женщины! Ну кому из нас принесла она счастье, радость или просто хоть один покой только? Да и ты сама, ты, которую я так бережно оберегала от всего вредного, дурного, наталкиваешься вдруг опять из-за нее же на эту сегодняшнюю тяжелую сцену, которая, быть может, в один день испортит в тебе доверие к жизни больше, чем целый год страдания! И хорошо еще, если только этим кончится; а если твоя ослепленная влюбленность в нее пойдет все дальше и дальше, если она начнет все больше приобретать над тобой свое вредное влияние, вооружит тебя окончательно против меня, заставит тебя обманывать меня, постепенно испортит тебя, и весь тот долголетний труд мой, который я вложила в твое воспитание, за которое до сих пор я всегда могла с чистою совестью дать ответ и нашим матери и отцу – там и твоему будущему мужу – здесь! И все это сделала она, эта отвратительная женщина! И бог весть, что еще она наделает впереди… А они еще хотят, чтобы я любила ее, чуть ли не уважала даже! О, глупые, глупые, если бы только вы поняли, куда вы все идете из-за нее!

Елена Николаевна наконец замолчала и, походив еще немного, утомленно опустилась в кресло, уныло глядя перед собой куда-то в пространство.

Зина тоже ничего не говорила, потому что все в ней разом как-то спуталось, и она сама не знала теперь, кому и чему ей верить: Hélène ли, которой она с детства так безусловно привыкла во всем верить, или Ольге, которую почти не знала, но к которой безотчетно, наперекор всему, стремилось все ее существо. Только к тому чувству обожания Ольги, которое она питала прежде, примешалась теперь доля невольного ужаса и какого-то страха; она не знала, что ей делать, что говорить, и только, как испуганный ребенок, молча тихо плакала и боялась поднять глаза на изменившееся, сделавшееся каким-то чужим ей и страшным лицо сестры.

В эту минуту послышались чьи-то шаги – и вошел Чемезов.

Он быстро и внимательно оглянул обеих сестер и тотчас же понял, что объяснение между ними уже произошло – и произошло, по-видимому, очень бурно.

– Ну, – сказал он, нахмуриваясь и в то же время с невольной тревогой вглядываясь в Hélène, – я пришел, кажется, слишком поздно: вы уже успели переговорить…

– Да, мы уже успели переговорить, и ты можешь идти теперь, Зина! – холодно и окончательно овладевая собой, проговорила Елена Николаевна.

Зина покорно встала и вышла, по дороге мельком подняв на брата свои заплаканные и упрекающие, как ему показалось, глаза.

Чемезов дал ей выйти и внутренне приготовился к тяжелому объяснению.

– Итак, Hélène, – начал он не совсем неуверенно, – ты уже все знаешь.

Елена Николаевна прервала его.

– Да, я уже все знаю, – сказала она устало, но твердо, и в глазах ее снова блеснул огонек, – и нахожу себя слишком утомленной для того, чтобы продолжать опять этот разговор. К тому же он и совершенно бесполезен…

Чемезов задумчиво, с хмурым выражением в лице, помолчал минуту, как бы решаясь на что-то про себя.

– Да, – сказал он полустрогим, полутревожным голосом, видимо, стараясь быть в то же время спокойнее. – Да, но ты не знаешь самого главного, то, чего я теперь не хочу скрывать от тебя больше. Я, вероятно, в более или менее непродолжительном времени женюсь на Ольге, а потому ты поймешь теперь и сама, что встреча и знакомство их с Зиной принимают совсем иной характер!

Бледное лицо Hélène чуть-чуть вспыхнуло, и в уголках рта что-то болезненно дрогнуло.

– Ну что же, – сказала она также как будто вполне спокойно, – я давно уже это предвидела. Для меня лично это ничего не изменяет, потому что… потому что я люблю и уважаю людей не по родству, а по их личным достоинствам, и изменять сразу и себя, и свое мнение о них по заказу я не умею!.. Мои отношения к будущей жене твоей (она с видимым усилием и болью выговорила то, о чем когда-то так мечтала для брата и что теперь принесло ей столько горького разочарования) и мой взгляд на нее останутся все те же, и сама она останется для меня так же чужда и… и неприятна, как теперь! Я тебе это нарочно говорю заранее, чтобы потом не могло быть никаких недоразумений между нами по этому поводу. Но… но если жалкие остатки лично наших с тобой отношений могут остаться хоть сколько-нибудь сносными, то я буду очень рада. Я надеюсь, что мы с тобой понимаем друг друга; но если ты не можешь принять таких условий… то… то нам остается только совсем разойтись… хотя, конечно… мне это будет… более чем трудно и тяжело… – Голос Елены Николаевны задрожал, и в суровых глазах ее мелькнуло на миг прежнее нежное и страдающее в то же время выражение; но она тотчас же пересилила себя и, видя, что брат хочет прервать ее и сказать что-то, быстро заговорила опять: – Об этом, впрочем, мы говорить не будем, потому что ты должен это понимать без всяких слов и уверений с моей стороны. А теперь… теперь вот прочти это письмо! – И она с каким-то зловеще блеснувшим огоньком во взгляде передала Чемезову письмо деревенского управляющего, извещавшее о смерти Архипыча.

Елена Николаевна страстно любила всю свою семью, но в лице ее, когда она увидела, как испуганно побледнел брат, читая ужасные строки, мелькнуло почти торжествующее выражение; хотя исполнение ее мрачных предсказаний было тяжело ей самой, но все-таки же она почти торжествовала, что они мало-помалу начинают исполняться, – следовательно, она права.