Проводив Зину, Чемезов вернулся домой, где его ждала Ольга. Он шел домой, обдумывая все случившееся сегодня вечером и под влиянием того особенного растроганного чувства, которое охватило его с той минуты, как Зина подбежала вместе с ним к Ольге и заставила его обнять их обеих, в голове его окончательно созрело и окрепло то решение, о котором он прежде едва решался думать.

– Я скажу ей это сегодня… пора все это кончить наконец… – сказал он себе, отворяя свою дверь.

Ольга вышла к нему навстречу, и в том первом взгляде, который она кинула на него, было такое робко-виноватое выражение, что он понял, что она боится и не знает, простил ли он ее действительно или только при Зине пересилил себя; но уже не к борьбе с ним готовилась она теперь, а заранее покорно сдавалась ему.

И ему стало больно за нее, за то, что она чувствует и даже должна чувствовать себя виноватой в случаях, подобных сегодняшнему. Что, в сущности, могло быть естественнее того, что женщина, которая для него была дороже всего на свете, познакомилась с его сестрой, и они полюбили одна другую? А между тем это оказывалось не только неестественным и нежелательным, но как бы даже настолько дурным с ее стороны поступком, что она должна была сознавать себя виноватой.

Он молча, с особенно нежным чувством, обнял ее, и никогда еще не была она ему так близка, так дорога и в то же время так мучительно, до слез, жалка ему.

– Ты не сердишься? – тихо, с недоверчивой радостью, ловя его нежный взгляд, спросила она.

Он покачал головой и, еще крепче прижав ее к своей груди, молча поцеловал ее лицо, глаза и руки… Ольга пытливым, тревожно-радостным взглядом всматривалась в него, чувствуя, что с ним происходит что-то особенное, но еще неясно понимая, что именно…

– Ольга, – сказал Чемезов тихо, но решительно, – мы должны пожениться.

Она вся вздрогнула, и из груди ее вырвалось только одно тихое, короткое: «А!» – но в этом восклицании был и восторг, и испуг, и изумление.

– Да, Оленька. Я хочу, чтобы ты стала моей женой! – сказал он, осыпая нежными поцелуями ее побледневшее лицо.

– Нет, нет, – сказала она чрез силу, потому что у нее вдруг пропала всякая сила и власть над собой, – нет-нет… тебе не такая… жена нужна, нет… – И она сделала последнее усилие, чтобы привстать и отойти от него, точно для того, чтобы стряхнуть с себя это сладкое, одуряющее опьянение, в котором ей так хорошо было лежать в его руках, чувствуя на лице своем его поцелуи, и слушать эти страшные и вместе прекрасные для нее слова. Но она только пошатнулась и еще крепче прижалась к нему.

– Вздор, вздор! – сказал Чемезов нетерпеливо, отвечая как бы не ей, а кому-то другому на старые, надоевшие ему уже возражения, которых он не хотел больше слушать. – Вздор! – продолжал он, прижимая ее к себе и говоря тем тихим, почти нежным шепотом, каким говорил с ней только в минуты особенной ласки. – Именно такая и нужна… ты, сама ты нужна… Все это вздор, и мы должны жениться… ты оставишь сцену…

Но она дико вскрикнула и вдруг разом вырвалась из его рук.

– Никогда! – воскликнула она страстно. – Никогда!

И она взволнованно отошла от него на другую сторону комнаты, и сила разом вернулась к ней… Она боялась оставаться теперь подле него, боялась той страшной власти искушения, которая была в нем для нее. И нарочно отошла дальше к окну и прислонилась горячим лбом к холодному стеклу.

Вот они – эти слова, страшные и дорогие слова, которых, почти бессознательно для себя, она все время так ждала от него, так хотела, чтобы он произнес их наконец, и в то же время так боялась услышать! И вот он их сказал, и они подняли в душе ее такую смуту, что она сама не могла разобраться в своих ощущениях. Что это – радость ли, безумная, торжествующая радость или только испуг и тоска? Да, да, вот оно, – теперь это настало, этот ужасный для нее выбор, в котором – что бы она ни выбрала – все-таки будет наполовину боли и горя… Одно, что было ясно ей, – это именно то, что она должна выбрать, хотя все существо «той женщины», которой она так боялась и ненавидела в себе, рвалось именно к другому, – к тому новому, тихому, прекрасному счастью, которого она еще не знала никогда и в котором отдохнула бы от всех своих мук и волнений. Она должна была собрать все силы, чтобы бороться… бороться против него, против себя, против этого нового счастья, к которому, помимо ее воли, неудержимо влекло ее.

В первую минуту, когда Ольга резко вырвалась от Чемезова со страстным, оскорбившим его криком «никогда!» – ему стало горько и обидно: самый лучший, самый искренний и любящий порыв его, которым он всего и на всю жизнь отдавал ей себя, она так грубо и холодно оттолкнула!..

Он закрыл рукой глаза и молча сидел так, уныло думая о том, насколько ей сцена, в сущности, дороже его. Ему вдруг стало ясно до боли, что, уж конечно, она пожертвует, если понадобится, им для сцены, но не сценой для него, и привязанность ее к нему, значит, совсем уже не так велика… Он опять почувствовал себя одиноким, брошенным, и жалость к себе обхватила его таким тоскливым, щемящим чувством, что слезы невольно подступили к его глазам.

«Да! Но что же – ведь я это знал!» – подумал он про себя и удивился сам, отчего это так поразило его. Разве он не ожидал, что в первую минуту она непременно возмутится и откажется и будет даже отказывать и потом еще много раз, прежде чем не привыкнет постепенно (как привыкал сам он) к той мысли, что они должны пожениться и, следовательно, нужно бросить сцену!

«Если мне было трудно решиться на этот шаг сразу и для того потребовались целые месяцы, то почему же ей должно быть легче?» – сказал он самому себе, стараясь справедливее и беспристрастнее отнестись к этому вопросу с ее точки зрения. Конечно, как бы там ни было, а сцена до этих пор давала ей так много заманчивого, что ей трудно сразу отказаться от нее.

И, подавив в себе чувство обиды и досады на нее, Чемезов встал, подошел к тому окну, у которого Ольга стояла, и обнял ее.

Она взглянула на него просветлевшим, как бы проникающим всю глубь души его молящим взглядом и молча поднесла его руку к своим губам, и поцеловала ее.

Тогда он сел тут же, подле нее, в амбразуре окна и, крепко сжимая ее руки в своих руках, начал рассказывать ей нервно и взволнованно, ни в чем не щадя себя и не скрывая от нее ни сомнений своих, ни колебаний, ни одной дурной мысли, в каком-то страстном желании полной исповеди пред ней, – все, что передумал и перечувствовал, прежде чем окончательно пришел к этому решению. Он не скрыл от нее ничего: ни того, как боялся сначала связать навсегда свою жизнь с нею, не доверяя тому, что из нее выйдет хорошая жена, которая могла бы всегда поддержать его в тяжелую минуту и жить с ним одними радостями и горестями, слиться в одних интересах и взглядах. Он не скрыл от нее даже того страха перед неприятностями, которых ожидал и по службе, и с родными, в случае их брака, и признался ей, как постепенно, несмотря на все доводы против, он так привык к этой мысли, что полюбил ее, и она стала его горячим желанием, его мечтой, расстаться с которою ему уже трудно. Он хочет, наконец, чтобы они могли ни перед кем больше не прятаться, никого не бояться, и главное, чтобы она не подвергалась больше разным оскорблениям из-за него. А если его родные и друзья не пожелают примириться с их браком, то и не надо! Примирятся когда-нибудь впоследствии… А сам он много уж думал обо всем этом и верит, что они будут вполне счастливы хорошим, настоящим счастьем, которое искупит им те жертвы, которые они сделают друг для друга, вступая в этот брак… Он чувствует, что они никогда не раскаются в том, и с каждым годом все больше будут привязываться друг к другу…

Ольга слушала его с бледным, страдающим лицом, по которому катились слезы, и молча целовала его руки; но когда он кончил и, приподняв ее голову, посмотрел на нее взглядом, полным любви и ожидания, она заплакала сильнее и опять покачала головой.

– Нет, нет, – сказала она опять, – не надо этого… не надо…

– Нет, надо, Ольга, надо, – прервал он ее серьезным, почти строгим голосом, – надо, потому что это даст наконец покой и тебе, и мне. Неужели же тебе самой не противна вся эта фальшь, ложь, притворство на каждом шагу, в которых мы постоянно живем теперь? И для кого, для чего мы все это делаем?

– Нет, – сказала она с отчаянием, – и противна, и надоела, и измучила, но лучше, во сто раз лучше эта ложь и мука, чем то, что ты хочешь! Да разве ты сам не чувствуешь, не понимаешь, что в этом будет несчастье, страшное, непоправимое несчастье и для тебя, и для меня?.. О, милый, милый мой, не надо этого! Я лучше всю жизнь твоей слугой, рабой буду, все, что прикажешь, что захочешь, все, все отдам тебе, только оставь мне это… оставь… оставь…

И она со страстным рыданием упала пред ним на колени и ловила его руки, прижимая их к своим губам, точно вымаливая у него себе жизнь.

– Ольга, – сказал он, с глубокой жалостью смотря на нее, – ведь я же не говорю, что это должно быть сейчас же, чтобы ты завтра же сразу бросила свою сцену! Ну, я согласен ждать и буду ждать терпеливо, пока ты наконец решишься; но я должен знать, чего жду; должен знать, что в конце концов это будет, и ты понемногу готовишься к тому… А так это не жизнь, это мука какая-то.

– Боже мой, боже мой! Зачем ты, Юрий, искушаешь меня? – воскликнула она, почти с ненавистью отталкивая его. – Ведь ты знаешь, что я никогда, никогда не могу этого сделать; зачем же ты мучаешь меня, зачем искушаешь, когда мне и без того так трудно бороться с собой?..

– Да зачем эта борьба, для чего она, Ольга? – воскликнул он, сжимая ее руки. – Ведь ты сама создаешь себе эту борьбу, сама нарочно увеличиваешь ее; а на самом деле ее нет и быть не может! Или ты любишь меня больше сцены – и тогда нет борьбы, или ты сцену любишь больше меня – и тогда ее тоже нет… Выбирай сама, что ты предпочитаешь; но если это будет тянуться так всю жизнь, то… то нам лучше разойтись совсем…

Она вскрикнула и с ужасом взглянула на него.

– Да, Ольга, да, – повторил он твердо, – что-нибудь одно! Ну вот, я даю тебе целый год на размышление и на подготовку, а чрез год ты сама мне скажешь, что выбираешь…

– Да ведь жили же мы без этого и были счастливы! – воскликнула она с упреком за то, что он точно не признавал больше этого счастья.

– Да, но тогда мы будем еще счастливее, потому что то будет настоящее, спокойное, законное счастье, с которым не надо будет ни прятаться, ни лгать… Но… пока мы больше не станем об этом говорить… ты слишком взволновалась, – сказал он, ласково приподнимая ее и целуя в заплаканное лицо.

– Не будем лучше никогда об этом говорить! – сказала она тоскливо.

– Нет, Оленька, – сказал он, обнимая ее, – мы об этом теперь часто будем говорить, только не сейчас. – И в лице его мелькнуло торжество человека, предчувствующего свою победу.

Но Ольга взглянула на него с такой глубокой тоской и почти враждебностью во взгляде, что предчувствие Чемезова в скорой победе невольно поколебалось.