Чемезов сам пошел потом проводить Зину, нарочно, чтобы зайти к Hélène и рассказать ей все случившееся. Он знал, что сестра будет страшно поражена и рассержена этим, и хотя сам он искренно радовался теперь, что так вышло, но все-таки ему было приятнее, чтобы ничего подобного не случалось и чтобы он мог спокойно, как всегда, встретиться с Hélène, доверие которой он хотя и невольно, но обманул.

Та дружба, внезапная, страстная и нежная, на которую способны только очень впечатлительные женщины и которая так, сразу, в один вечер заключилась между Ольгой и Зиной, невольно трогала его, примиряя даже со всеми неприятными последствиями, которые неминуемо должны были теперь выйти из того. Но поддерживать не только дружбу, а даже и простое знакомство между ними – раз Hélène была против этого – Чемезов не считал себя вправе. Не он, а Hélène была главною воспитательницею Зины, а потому он решил, что как это ни жалко, но вперед надо будет принять меры, чтобы подобные встречи и свидания между Ольгой и Зиной больше не повторялись… до времени, по крайней мере.

Зина шла под руку с ним, вся еще радостно взволнованная, но ему казалось, что по мере того, как они приближались к дому, она становилась все тревожнее, – что, в сущности, было очень естественно. Увидев, однако, что брат беспокойно оглядывает ее, она угадала его мысли.

– Пожалуйста, не думай, Юрий, что я боюсь! – сказала она. – Я нисколько не боюсь… Меня все привыкли считать совсем маленькой, но у меня уже есть… свои мысли и взгляды… и я знаю, что ничего не сделала дурного, хотя Hélène и будет очень сердиться на меня.

Чемезов невольно улыбнулся на ту детски-важную серьезность, с какой Зина это говорила, но все-таки он считал своей обязанностью высказать ей свое решение.

– Да, Зинок, – сказал он полустрого-полунежно, потому что ему было жаль на первых же порах так разочаровать ее, – но пока ты живешь у Hélène, ты должна все-таки слушать ее и сообразоваться больше с ее взглядами, чем со своими. Ольга Львовна – мой лучший друг, я глубоко уважаю ее, считаю ее очень умной и хорошей женщиной, и надеюсь, что твой муж, когда ты выйдешь замуж, будет только гордиться твоей дружбой с нею… Но у Hélène на этот счет свои взгляды, и, уж конечно, не тебе огорчать ее и идти против нее.

Личико Зины затуманилось, и она с недоверием посмотрела на него.

– Значит, ты думаешь, – спросила она с видимым сомнением и так огорченно, что ему еще больше стало жаль ее, – что я больше не должна видеться с ней?

– Да, думаю, – сказал Чемезов твердо, хотя лично ему очень бы хотелось этих свиданий, – потому что иначе тебе пришлось бы видаться потихоньку от Hélène, то есть обманывать ее, значит, – а этого, надеюсь, ты и сама не захочешь.

Зина ничего не ответила и несколько минут молчала с серьезным, печальным лицом, думая что-то про себя. Но не доходя немного до подъезда, она вдруг остановилась и повернулась лицом к брату.

– Ну, хорошо, Юрий, – начала она с решительным, несвойственным ей выражением в лице и голосе, – хорошо, я, конечно, не могу идти против вас обоих и не буду больше видаться с Ольгой Львовной… но как только я выйду замуж, я на другой же день поеду к ней, хотя бы и ты, и Hélène были против этого! Потому что я люблю ее и горжусь знакомством с ней, и всегда буду так думать и любить ее, что бы мне ни говорили. И ты должен передать ей это от меня, потому что я не хочу, чтобы она думала про меня, что я на другой же день испугалась… и отреклась от нее… Теперь я, конечно, ничего не могу сделать… что же я пока… все равно, что маленькая Маня: что прикажут, то и делаю… Но я буду ждать и дождусь когда-нибудь… своей воли… Скажи ей это от меня, Юрий, и скажи, что я всегда, всегда буду помнить сегодняшний вечер и всегда буду любить ее и гордиться знакомством с нею!

Чемезов слушал ее и изумлялся, откуда это у их Зины появились подобные речи и как бы даже недовольство своим подчиненным положением, чего раньше он никогда не замечал в ней. Он хотел ей на многое возразить, но Зина, точно предугадывая это и не желая того, быстро, все с тем же новым, решительным выражением в лице, сделала два шага к подъезду и отворила дверь.

Тут они узнали от швейцара, что Елена Николаевна с супругом уехали куда-то на вечер, – о котором Зина в волнении совсем забыла, – и вряд ли скоро вернутся. Это было Чемезову очень досадно и неудобно: назавтра к десяти часам утра у него было много дела, и он не мог попасть к сестре раньше двенадцати часов, так что первое ее неудовольствие неминуемо должно было упасть на Зину, что ему было очень неприятно.

Он остановился в раздумье, не зная, что теперь делать; писать записку, в сущности, не имело смысла, – простой запиской в таком деле нельзя было отделаться. Но Зина, глядевшая на него, опять поняла его мысли и опять недовольно покраснела.

– Нет, нет, – сказала она по-французски, – пожалуйста, не беспокойся! Я тебе говорю, что не боюсь; все равно, ты ли или я скажем об этом Hélène, – она одинаково будет недовольна… Я утром сама расскажу ей все… а ты придешь к завтраку… и объяснишься… а я нисколько не боюсь.

Чемезов улыбнулся и пожал плечами. Очевидно, девочка не без основания говорила – у нее уже есть свои мысли и мнения, и она даже собиралась их, кажется, не на шутку отстаивать.

– Ну, делать нечего, помогай тебе Бог, Зинок, – сказал он полушутя-полутревожно, пожимая на прощанье ей руку, – только, пожалуйста, не горячись и не спорь очень с Hélène; помни, что она тебе чуть ли не всю жизнь была вместо матери… А я приду и помирю вас, если что в случае выйдет.

«Да, – подумал он с чувством смешанного удовольствия и удивления, когда вышел обратно на улицу, – наш цыпленок подрастает…» Почему-то, думая о Зине, он совсем упускал из вида натуру свою, Hélène и их отца – и тот характер, который был им всем свойствен и представлялся ему как нечто вполне естественное в них самих, но еще изумлял его в Зине, как неожиданная новость, потому что Зина действительно казалась ему немногим больше Мани, как она сама только что сказала это. Тем не менее эти первые намеки на начинающий слагаться в ней характер невольно нравились ему, как нравится иногда родителям подмечать в детях свои черты. Он чувствовал, что с сегодняшнего дня его маленький «Зинок» стал ему еще дороже и милее прежнего.