Вдруг они обе вздрогнули и вскочили с мест. Перед ними с пораженным, почти испуганным лицом стоял Чемезов.

Он вошел сам, как всегда, отворив дверь своим ключом, и даже няня не слыхала его прихода.

– Юрий! – вскрикнули обе женщины, и Ольга остановилась, не зная, что сказать, и сознавая только, что наступает та самая неприятная минута, которой она невольно боялась в душе. Но Зина радостно бросилась навстречу к брату.

– О, Юрий, милый! – воскликнула она, вся сияя восторгом. – Мы познакомились и так полюбили друг друга, и я так рада, так счастлива теперь! Ведь я уже так давно, давно мечтала об этом!

Но чувствуя, что брат как бы не разделяет ее восторга, Зина тоже немножко смутилась и остановилась в нерешительности.

– Ведь ты не сердишься на нас за это? – уже тише прибавила она, заглядывая ему в лицо просящими, виноватыми глазами.

– Ну что же, – с хмурым видом, снимая перчатки, как-то неопределенно сказал Чемезов. – Познакомились, так и отлично.

Он был так поражен, что сам еще не мог отдать себе отчета, доволен он этим (потому что восторг Зины был ему все-таки скорее приятен, чем неприятен) или же только изумлен и… и… даже испуган тем, что случилось. Ольга молча стояла в стороне и жадно следила за выражением его лица. Но когда он сказал эти слова с хмурым, холодным видом, она побледнела, нахмурилась сама, и снова ей стало стыдно и больно, что она стоит так перед ним, точно провинившаяся девчонка, которую он волен наказать, а главное, стыдно того, что за знакомство с ней надо извиниться… ждать прощения!..

«Да что же я такое? – опять с проснувшейся ненавистью спросила она себя. – И что же я, наконец, такое для него самого? Ну, эти сестры его, эти разные няни, Архипычи, бог уж с ними, но сам-то, сам-то он как же смотрит на меня, значит? И отчего, вместо того чтобы порадоваться той дружбе, которая завязалась между мной и его сестрой, он стоит с этим холодным, недовольным лицом, как будто бы я действительно сделала какое-то преступление! А! Если так, то хорошо же, и я тоже знаю, что мне надо делать!»

И с бледным, пасмурным лицом, едва превозмогая поднимающееся в груди рыдание от жалости к себе и обиды на него, Ольга, подойдя к камину, взяла свою шляпу, но прежде, чем уйти отсюда, уйти навсегда, ей хотелось кинуть ему в лицо что-нибудь такое злое, оскорбительное, что сразу отплатило бы ему за ту боль, которую он и все окружавшие его заставляли ее терпеть.

– О, Юрий, видишь, видишь! – с упреком воскликнула Зина, тревожно следившая за ней глазами и понявшая, что Ольга хочет уйти. – Видишь, видишь! – с отчаянием крикнула она, – неужели же ты можешь сердиться за то, что мы узнали и полюбили друг друга! Ведь ты же сам любишь нас обеих! Ну дай, дай мне твою руку! – И, схватив брата за руку, она загородила Ольге дорогу, положив одну его руку на плечо к ней, а другую на плечо к себе, и улыбнулась ему прямо в глаза робкою, молящею улыбкой.

И Чемезов невольно поддался этой милой улыбке, что-то дрогнуло и поднялось в душе его, и он с глубоким волнением прижал к себе этих двух женщин, которых любил более всего на свете. Но измученные нервы Ольги не выдержали, и, все простив ему за одну эту минуту, она страстно разрыдалась, уронив голову на его плечо…

– Теперь нас трое! – взволнованным, радостным и вместе с тем каким-то строгим голосом сказала Зина, крепко сжимая руки Ольги и брата, когда Ольга, уже немного успокоенная, сидела с заплаканным, но уже счастливым лицом в кресле, в которое усадил ее во время рыданий Чемезов.

Няня, услыхав в кабинете голоса, поняла, что Чемезов вернулся, и опять тихонько подошла к щелочке посмотреть, что они теперь делают, но, увидев, что Чемезов со взволнованным, растроганным лицом целует Ольгу, плачущего лица которой ей не было видно, а Зина стоит подле них и, улыбаясь, держит их обоих за руки, только ахнула и сердито пошла прочь.

– Господи ты боже мой! – сказала она, дивясь. – и куда это в людях только стыд девается! Уж кажется, деликатнее его трудно и найти было, а теперь до чего дошел: при сестре, девушке, с полюбовницей своей целуется!.. На, значит, бери пример! Последний человек этого постыдится, а не то что хорошие господа! А все она, все она, бессовестная, – у самой стыда нет, так и его тому же учит!..

И няня даже заплакала от бессильного отчаяния и злобы, потому что больше уже ничего не оставалось делать.