Вернувшись, Зина нерешительно села на старое место возле стола с твердым намерением не уходить теперь отсюда, и хотя бы сама Hélène пришла за ней.

Она чувствовала, что должна сказать что-нибудь Ольге, что доказало бы той, что она не только никогда не думала о ней заодно с няней и другими, но, напротив, от всего сердца любит и уважает ее; но в то же время сознавала, что не только никогда не сумеет высказать ей это, но не решится даже поднять на нее глаза. Так ей было стыдно перед Ольгой за няню и за сестру, и за Архипыча, и за всех, кто смел так низко думать о ней. Она молча, дрожащими еще от волнения пальцами стала перелистывать опять иллюстрации, придумывая про себя, как ей высказать все это.

– Ну, что же вы не поехали с вашей Таней? – спросила вдруг у нее сама Ольга, с насмешливым недоумением посматривая на нее.

Ольга сама не знала, зачем сказала эти слова, но, понимая прекрасно, что вся эта история с Таней придумана нарочно только для того, чтобы избавить Зину от «неприличного» для нее общества, она не могла удержаться от того, чтобы не уколоть чем-нибудь эту Зину, для которой ее общество считалось неприличным. Но когда она сказала эти слова, Зина робко подняла на нее глаза, в которых было такое виноватое, пристыженное выражение, что Ольга невольно удивилась.

– Пожалуйста, пожалуйста, не думайте… – залепетала Зина со смущением, и вдруг, стремительно вскочив, перебежала через всю комнату и, бросившись на колени перед качалкой, крепко обняла Ольгу и горько заплакала о чем-то.

– О, деточка, милая, о чем вы, о чем? – с растроганным изумлением воскликнула Ольга, не понимая, что стало вдруг с этой девочкой.

– Я никогда, никогда не думала про вас дурно, я так люблю вас, так люблю! – говорила Зина, всхлипывая и все крепче прижимаясь к Ольге.

– За что? За что вы любите меня! Я такая злая, такая порочная, а вы такая чистая, невинная, – за что же, за что вы полюбили меня? – спрашивала Ольга, с радостным умилением прижимая к себе Зину. И она заплакала сама от какого-то нового, прекрасного, сладкого чувства, вдруг охватившего ее растроганным порывом.

– Я не знаю, – сказала Зина, с восторгом смотря в ее лицо, – я давно уже люблю вас, с первой же минуты, как только увидела; вы не сердитесь на меня больше?

– О, деточка, милая, я была с вами такая злая, такая несправедливая, простите ли вы меня? – сказала Ольга, со страстным раскаянием вспоминая теперь, как она обошлась с этой девочкой, как клеветала на нее в душе, а та между тем все забыла, все простила ей и так доверчиво, с такой любовью бросилась к ней при первом ее слове. На ее раздраженной, измученной ссорами и дрязгами душе разом стало так хорошо, так отрадно от сознания этой чистой, искренней любви, ничем даже не вызванной с ее стороны. Эта девочка, еще за минуту перед тем чужая и почти неприятная ей, вдруг в один миг стала так ей близка и мила, что ей казалось, что она всю жизнь знала и любила ее, но только была в разлуке, а теперь снова встретила ее и полюбила еще больше.

И, нежно обнявшись, они сквозь слезы, с радостным, растроганным изумлением любовались друг другом. Зина все еще стояла на коленях, слезы еще блестели в ее глазах, но лицо уже сияло счастливой улыбкой, и она с восторгом рассказывала Ольге, как она увидела ее в первый раз в «Марии Стюарт», как с тех пор рвалась в театр каждый раз, что читала на афишах ее имя, как мечтала увидеть ее когда-нибудь вблизи и как провожала раз ее даже на вокзале… Зина рассказывала быстро и сбивчиво, перебивая саму себя воспоминаниями и ласками, но Ольге было понятно каждое ее слово, и каждое это слово было ей отрадно и трогало ее, еще более привлекая к Зине.

– И вы мне тогда даже бросили розу, – говорила Зина, – я ее до сих пор храню вместе с вашими портретами… у меня их много, целых семь… я их все потихоньку покупала и прятала, и когда никого не было, я их вынимала и все глядела на них. Если бы вы знали, как я хотела увидеть вас, вот как теперь сейчас вижу, и говорить с вами, и целовать… я даже во сне вас часто вижу. И когда вы сегодня вошли, я так обрадовалась и подумала: «Вот, вот оно настало!» – и вдруг ваше лицо! Ах, какое ужасное было у вас лицо! – И, вспомнив опять этот ужасный, поразивший ее взгляд Ольги, Зина снова заплакала и еще крепче обняла ее. – Я думала, вы ненавидите меня… но зато теперь мне так хорошо! – сказала она чрез минуту, улыбаясь счастливой, влюбленной улыбкой.

Ольга молча, с задумчивой, нежной лаской гладила ее по волосам своей нежной, прекрасной рукой, и Зина тоже молча, с каким-то детски-пытливым выражением в глазах, всматривалась в лицо ее.

– Ведь вы… любите Юрия?.. – тихо спросила она вдруг, сама застенчиво краснея от своего вопроса.

Ольга молча кивнула ей головой.

– И он вас? – тихо спросила Зина опять.

Ольга опять улыбнулась и кивнула ей.

Тогда Зина чему-то радостно засмеялась и крепко поцеловала Ольгу.

– И я… и я тоже люблю! – сказала она через минуту со смущенным и радостным в то же время выражением на своем милом, детски-чистом личике.

– Вы! – воскликнула Ольга с изумлением. Зина казалась ей еще таким ребенком, что ей трудно было поверить, чтобы эта девочка могла любить уже как женщина. Она хотела приподнять ее голову, чтобы взглянуть на нее, но Зина спрятала свое заалевшее лицо на груди Ольги и не давала приподнять ей его.

– Я никому, никому не говорила еще об этом, – тихо, все еще прячась от Ольги, продолжала она, – но вам я все, все скажу! Только он еще студент… это Алеша Савельев… знаете, племянник Ильи Егорыча? Вы не знаете Ильи Егорыча? Он приятель Юрия… Но пока он не кончит, нам нельзя жениться, оттого мы и не говорим никому… все равно теперь не позволят. Но мы будем ждать… что же, это немного, два года; у англичан ведь даже и по десяти лет ждут.

– О, так это серьезно! – сказала Ольга, любуясь ею, но невольно сомневаясь в прочности этой ранней, почти детской еще любви.

Но Зина почувствовала, что Ольга ей не верит, и на лице ее вспыхнуло огорчение.

– О нет, верьте! – воскликнула она с упреком, – другие пускай не верят, но вы верьте!.. Я знаю, что вы думаете, что это еще слишком рано, что я еще слишком молода; но… но уж у нас вся семья такая, мы все любим раз навсегда.

И в детском личике Зины появилось вдруг какое-то новое, строгое, вдумчивое выражение, точно она мысленно заглядывала вдаль и проверяла там, где-то в далеком, далеком будущем, свою любовь.

«Да… вот и у нее такое же выражение теперь, как у него бывает…» – подумала Ольга, с нежным любопытством всматриваясь в лицо Зины и еще больше любя ее за это одинаковое с ним выражение. Ей было приятно, что Зина сказала, что все в их семье любят «раз навсегда»; она чувствовала, что это правда, и радовалась, что любовь эта упала именно на нее.

– Так раз навсегда? – переспросила она с задумчивой улыбкой и невольно уже стала больше верить в эту детскую любовь Зины.

– Раз навсегда! – твердо повторила Зина, и вдумчивое выражение на ее личике исчезло, она снова оживилась и, вся просияв, начала рассказывать Ольге о том, как они с Алешей женятся и сейчас же уедут на Волгу, где у него семья и имение, и как станут там жить и хозяйничать вместе.

И в мечтах этих была такая свежая, наивная прелесть первой, чистой молодости, что, слушая ее, Ольга невольно улыбалась, и на душе самой ее делалось все спокойнее и отраднее.

– А вы выйдете за Юрия! – закончила вдруг Зина неожиданно, радостно обнимая ее.

Но от этих слов, простых и искренних, сердце Ольги тоскливо сжалось.

– Нет, – сказала она, бледнея и грустно качая головой, – этого никогда не будет.

– Отчего, отчего? – с отчаянием крикнула Зина, крепко сжимая ее руки. – Отчего? Ведь вы же любите друг друга! Нет, это будет, непременно будет! Я знаю, почему вы так говорите, но он никого, никого не послушает, и вы будете его женой, – я чувствую, чувствую это!

Ольга вспыхнула и отняла от Зины свои руки. Ей снова стало противно и стыдно тем мучительным, озлобленным стыдом, который преследовал ее все последнее время и так легко вспыхивал в ней вместе с раздражением.

Даже и она, эта влюбленная в нее девочка, бессознательно унижает ее своими наивными уверениями, «что он никого не послушает», в которых невольно прорывается тот оскорбительный взгляд, который почему-то установился на нее в семье Чемезова.

– Я вовсе не потому не желаю выходить за вашего брата, что его родным это будет неугодно и неприятно, – холодно, невольно снова хмурясь, сказала Ольга, – и не потому конечно, что считала бы себя «недостойной» для него партией, а только потому, что сама (она резко подчеркнула это слово) не хочу этого! Не хочу, потому что я прежде всего артистка и никогда не брошу и не променяю моей сцены ни на какое замужество.

Зина смущенно глядела на нее. Она почувствовала, что Ольга опять точно уходит от нее и что она как-то обидела ее своими словами, хотя в чем собственно заключалась обида этих слов – она не понимала.

– Но… может быть… вам можно будет… и на сцене остаться, и… замуж за него выйти… – робко, боясь еще хуже рассердить опять чем-нибудь Ольгу, сказала она. Но Ольге и самой уже стало жалко бедную девочку, так искренне желавшую ей всякого счастья и, уж конечно, ни в чем не виноватую.

– Нет, деточка, – сказала она, ласково привлекая ее снова к себе, – этого нельзя. Да этого и не надо… мне и так хорошо; не будем лучше говорить об этом, вы не поймете меня еще, милочка…

– Но это так ужасно!.. Любить и никогда… не жениться… – тихо сказала Зина.

Они обе замолчали, и Зина, положив головку на колени к Ольге, грустно думала о том, что действительно не понимает ее. Не понимает, как это может быть «и так хорошо», – когда люди, любя друг друга, не могут жениться, и как этого может быть даже «и не надо»? Разве можно любить сцену больше, чем любимого человека? Конечно, было бы так жаль, если бы Ольга оставила действительно сцену, и они никогда больше не увидели бы ее на ней; но на месте Ольги… Зина все-таки же оставила бы сцену и вышла бы за своего Алешу. Она невольно не верила и оставалась при своем убеждении, что Ольга только потому отказывается от Юрия, что из деликатного, благородного великодушия не хочет ссорить его с родными. Тогда страстная, глубокая жалость к ней охватила Зину; она взяла Ольгину руку, повернула ее ладонью кверху и, не поднимая головы с колен, крепко прижалась к ней губами; и хотя любовь ее к Ольге в эту минуту сильнее, чем когда-либо, наполняла все ее существо, но сама Ольга через эту нежную глубокую жалость, которую Зина испытывала теперь к ней, как бы уже перестала быть для нее прежним ярким, недоступным божеством, а превратилась в простую, обыкновенную женщину, только еще более милую и близкую Зине.