Няня несколько раз тихонько подходила к двери и в щелочку портьер осторожно засматривала вовнутрь комнаты, стараясь подслушать, о чем «эта оглашенная» говорит с их барышней. Но и «эта», и барышня сидели молча, и няня решительно не знала, что ей делать. Конечно, барышне совсем не годится сидеть «с этой», но и вызвать Зину няня, припоминая взбешенный взгляд Ольги, тоже не решалась, и няня волновалась, недоумевая, как ей быть.

«Ну что хорошего? Один срам! – с неудовольствием размышляла она, удивляясь в то же время, чего это они обе так «сидят по углам насупившись» и ничего между собой не разговаривают, – право, стыда на людях нет. Другая бы и сама постеснялась, а этой хоть бы что! Вот уж правду-то говорят, что все актрисы отчаянные! И храни бог, еще Елена Николаевна узнают, – спасибо и ей тогда не скажут; скажут, чего смотрела да зачем допускала, чтобы знакомство свели! А я как не допущу? – разве они послушают!» И, наглядевшись вдоволь в щелочку, няня уходила к себе в кухню и садилась там пригорюнившись.

«Вот уж правду-то сказать – был бы здесь Архипыч, не сидели бы, поди, теперь вместе; тот бы живо развел и на гнев ихний не посмотрел бы!»

С тех пор как Архипыч уехал в деревню, няня часто его вспоминала и не раз вздыхала о нем. Старики прожили вместе почти целую жизнь, и хотя, бывало, больше только ссорились да дулись друг на друга, но расставшись – очень заскучали. Няня по вечерам даже гадала теперь иногда «на трефового короля», который должен был изображать собою Архипыча, и печалилась, когда тому выходила «пиковая масть».

Новый, взятый на его место лакей ничем ей не угождал; ей казалось, что он все куда хуже Архипыча справляет, хотя молодой расторопный малый знал свое дело отлично, и Чемезов был им очень доволен уже потому, что при нем значительно уменьшились даже и с няней неудовольствия по поводу Ольги. Няня, по-видимому, не желала посвящать его «в семейные дела» и вообще держала его на почтительном расстоянии. Но в таком особенном случае, как сегодняшний, она даже и с ним рада бы была посоветоваться, но он ушел в лавку и пропал там.

«Вот тоже опять, поди, у соседей в дурачки играет, никуда послать нельзя; нет, уж вспомнишь Архипыча не раз!» – думала няня и, посидев еще немного, решилась наконец пойти вызвать-таки Зину и, разыскав потом у соседей Алексея, отправить ее с ним домой. Больше ждать она не могла.

– Пожалуйте домой, Зинаида Николаевна! – строгим голосом сказала она, входя в кабинет и стараясь не глядеть на Ольгу, которую невольно побаивалась в эту минуту. – За вами Таня приехала.

– Какая Таня? – спросила Зина, вздрагивая и с удивлением приподнимая от иллюстраций голову.

Она взглянула при этом нечаянно на Ольгу и встретилась на миг с ее насмешливыми глазами, с презрением, как ей показалось, глядевшими на нее.

Зина ярко вспыхнула и поспешно встала, но на минуту смущенно остановилась, не зная, уходить ей или нет.

– Пожалуйте, пожалуйте! – сказала няня решительно и сама подала ей перчатки и шляпу, видимо подгоняя ее.

Зина догадывалась, что няня все это нарочно придумала, потому что никакой Тани она не ждала, так как Елена Николаевна сказала ей, что ее проводит домой сам Юрий. Ей было стыдно, что ее, как маленькую, уводят домой чуть не за ручку при Ольге, которая после этого еще больше будет, конечно, презирать ее и смеяться над ней. Тем не менее она все-таки машинально пошла за няней, вся пунцовая от замешательства, и в волнении забыла даже, уходя, поклониться Ольге.

Но, выйдя в смежный коридор, где их не было уже видно, она сразу остановилась.

– Зачем, зачем ты это сделала? – воскликнула она с упреком, испуганным шепотом. – Ведь она поняла, что ты нарочно! Зачем, зачем ты это выдумала? – с отчаянием шептала она, вспоминая последний презрительный взгляд Ольги, которым та ее проводила.

– А пускай ее поняла! – с сердцем сказала няня. – Что же, коли своего стыда нет, а я этого допускать не могу! Не такая ты девица, чтобы с разными актрисами тебе компанию водить! Вот одевай пальто да и поезжай от греха домой! Алексей тебя проводит, а то Елена Николаевна узнает – и тебе, и мне достанется. Спасибо-то ведь за такое дело не скажут.

Зина в изумлении смотрела на нее широко раскрытыми глазами и вдруг только теперь, после этих слов, поняла окончательно, почему няня увела ее и как все они, начиная от этой няни и кончая даже самой Еленой, относятся к Ольге; а между тем, несмотря ни на что, несмотря даже на эту ужасную встречу их сегодня, в силу какого-то безотчетного инстинкта Зина любила ее все так же, как полюбила с той первой минуты, как только увидела ее.

– Да ты с ума сошла! – воскликнула она с негодованием. – Ты с ума сошла!.. Ах, какие вы все… низкие, скверные!.. Никуда я не пойду, слышишь, не пойду! – крикнула она с отвращением и быстро скинула с себя башлык и шапочку, которые няня уже успела надеть на нее.

А, так вот отчего она и на нее так смотрела! Вот отчего не хотела даже говорить с ней! «О, конечно, конечно, она думала, что и я также!.. Ах, какой стыд, какой стыд!»

– Да что ты, матушка, ополоумела, что ли! – сказала няня, в изумлении всплескивая руками. – Да ты подумала бы прежде, из-за кого ты срам-то этот поднимаешь! Что она тебе, родня, что ли? Стоит ли она того-то еще, глупая ты! Вот погоди, что сестрица-то скажет.

– Не смей, не смей так говорить о ней при мне! – дико крикнула Зина, и все ее личико побледнело от негодования. – Я ее люблю и уважаю, – слышишь, глубоко уважаю и никому не позволю так говорить о ней при себе! Слышишь ты это, пусти меня! – И прежде, чем няня успела опомниться и насильно удержать ее, Зина вырвалась и бросилась обратно в кабинет.

– Ну, срамись, глупая! Срамись, коли охота такая! – с сердцем, махая ей вслед рукой, сказала няня, не понимая, когда это ее Зинаида Николаевна успела вдруг так полюбить эту «непутевую». – Вот уж истинно, что корень какой при себе имеет, всех неизвестно чем привораживает!

И няня сердито хлопнула дверью и ушла к себе в кухню, не желая даже и в щелочку больше подглядывать.