Но когда на другой день Зина пришла к Чемезову, случилось как раз именно то, чего так боялась Елена Николаевна.

В департаменте назначили случайно небольшое вечернее заседание, и Чемезов уже оттуда прислал к себе на дом записку Зине, что он немного запоздает и чтобы она подождала его до девяти часов, что она и сделала.

А у Ольги также неожиданно отменили по болезни одного из участвующих пьесу, в которой она должна была играть; это случилось уже днем часов около пяти, и потому Чемезов ничего об этом не знал.

Утром ему пришла было мысль написать Ольге, на всякий случай, чтобы она не приходила, потому что у него будет сестра, но Ольга была в этом отношении очень обидчива, и раз, когда она приехала в то время, когда у него были сестры, и няня не пустила ее, у них вышла потом пренеприятная история, повторения которой он вовсе не желал.

– Пожалуйста, – сказала тогда Ольга, видимо очень оскорбленная этим случаем, – предупреждай меня всегда вперед, когда к тебе будут приезжать твои сестрицы, потому что если мое общество и знакомство считается для них неприличным, и я не смею войти при них к тебе, то, по крайней мере, я желаю, чтобы ты сам предупреждал меня об этом, а не высылал бы мне говорить о том через твоих лакеев и швейцаров.

И именно поэтому-то Чемезов и не послал ей записку теперь, как думал было сначала: он хорошо понимал, что хотя Ольга и просила предупреждать ее, но если бы он действительно сделал это и попросил бы ее не приходить, то в душе она непременно опять обиделась бы, и вышли бы только новые неприятности, которые, благодаря ее нервному состоянию, случались теперь очень нередко и иногда из-за самых пустых причин.

Чемезов старался всячески избегать ссор и потому решил никакой записки Ольге не посылать, тем более что это было даже, в сущности, и излишне, так как она была занята в спектакле.

Когда вечером часов около восьми Ольга приехала к Чемезову, швейцар, увидев ее, принял на себя тот сконфуженно-таинственный вид, который принимал всегда, когда считал своей обязанностью предупреждать ее о том, что «у их превосходительства гости!».

– У них сестрица-с… – сказал он, запинаясь и точно загораживая ей вход, с той противной для Ольги улыбкой, которая больше всего возмущала ее в этих случаях.

– Ну так что же? – спросила она резко, и вся кровь бросилась ей в лицо от стыда и негодования, и, не дожидаясь его ответа, она гордым движением приподняла голову и прошла мимо него вверх по лестнице.

«Ах… как отвратительно! – сказала она себе мысленно. – Каждый холоп… нянька, лакей, швейцар, да и все, все эти, которые при нем, как они смотрят на меня!.. Да и он сам, он сам тоже…»

И, как всегда это бывало с ней в подобных случаях, она сейчас же перенесла свой гнев с других на него, как на главный источник всех этих ее унижений и оскорблений.

Взволнованно, с побледневшим и нервно вздрагивающим лицом, поднималась она наверх, предчувствуя, что сейчас выйдет что-то нехорошее и унизительное для нее.

«Зачем я иду?» – подумала она, останавливаясь на мгновение и стараясь опомниться и сообразить то, что делала. Конечно, лучше не ходить… что из этого выйдет?.. Только новое оскорбление, новая пошлая, постыдная для нее история! «И потом с ним, он тоже рассердится… Боже мой, опять…»

Да, но ведь не может же она так на глазах всех этих людей, этого идиота швейцара, уйти опять назад только для того, чтобы показать им еще раз, что она «не смеет» войти при его «сестрице»! Да что же она, наконец, такое, – почему не смеет? Что она – оскверняет, позорит их, что ли, своим присутствием? О боже мой, боже мой, какая все это гадость!.. Напротив, это даже лучше, что они наконец встретятся лицом к лицу! Это, наверное, его возлюбленная Hélène дожидается его зачем-нибудь, быть может, даже для того, чтобы опять восстановлять его против нее, Ольги, как восстанавливала уже не раз!.. Тем лучше, тем лучше; пускай выйдет история, пускай даже рассердится потом и он, пускай даже они разойдутся! Зато она выскажет прямо в глаза этой женщине, которая думает только о том, чтобы развести их, всю, всю правду – и то, как она ее ненавидит, и то, как она ничуть, конечно, не боится ее!..

На нее вдруг налетел тот необузданный порыв страстного почти до наслаждения бешенства, который бывал ей свойствен по временам. С болезненной, злобной радостью, вся даже побледнев и дрожа от волнения, она резко дернула звонок у его двери, и те несколько секунд, что ей не отворяли, показались ей так долги, что она в нетерпении, точно боясь, что гнев ее уляжется прежде, чем она даст ему простор вырваться наружу, снова во второй и в третий раз нетерпеливо дернула звонок. Ей отворила няня с недовольным и строгим видом.

– Нельзя-с… у нас барышня… – сказала няня таинственным шепотом; но Ольге показалось, что в голосе ее при этом звучит насмешка и презрение к ней, Ольге, которая не посмеет войти при барышне.

– Ну так что же! – сказала она точно так же, как уже сказала это внизу швейцару, только взгляд и голос ее при этом были еще более раздраженные и вызывающие. – Ну так что же? – повторила она надменно и, со спокойным, несвойственным ей высокомерием отстранив няню, вошла в переднюю и скинула с плеч шубу.

– Да мне-то ничего… Коли вам самим не стыдно, так мне-то что же! – сказала няня сердито.

– Да, – сказала Ольга звенящим от волнения голосом, – мне нисколько не стыдно, и это действительно не ваше дело!

И она твердым, решительным шагом вошла в кабинет.

В ту минуту, когда она входила, приготовляясь к встрече с Hélène, голова ее была гордо, надменно закинута и глаза гневно и зло сверкали на бледном лице. Она одним быстрым, все сразу окинувшим взглядом осмотрела комнату, ища в ней другую, ненавистную ей в эту минуту фигуру, но вместо Hélène увидела в углу, подле круглого стола с журналами, на котором стояла высокая лампа под большим абажуром, кого-то совсем другого; чье-то юное миловидное лицо выглядывало на нее оттуда полурадостно-полуиспуганно.

«Так это не она… кто же это?.. – изумленно подумала она, вглядываясь в это миловидное личико и от волнения даже не узнавая его в первое мгновенье. – Ах да… это та, другая… – сказала она себе почти с разочарованием, и ей стало жалко и досадно, зачем это не Hélène. – Ну, все равно, все равно, – сказала она себе мысленно, нарочно стараясь поддерживать свое раздражение, – все равно… и эта наверное такая же… отчего ей быть лучше! Все, все они хороши…»

И холодным, едва заметным, высокомерным кивком головы она кивнула Зине, смущенно приподнявшейся при ее входе. Зина так не ожидала этой встречи со своим прекрасным, запретным для нее теперь божеством, что совсем растерялась при входе ее. Когда она из передней услыхала ее голос, который так запомнился ей, и поняла, что это «она», – то сначала и поразилась, и обрадовалась, и испугалась чего-то, и сама не знала, что ей делать: бежать ли скорее спрятаться к няне, или с восторгом броситься навстречу к Ольге и рассказать ей, как она любит ее и как рада, как страшно рада, что видит ее наконец так близко и может говорить с ней, целовать ее даже… Но инстинктом сдержанного воспитания она не сделала ни того ни другого и только молча и робко, с сильно бьющимся сердцем, приподнялась с места, бессознательно ожидая того первого толчка и тона, которые ей даст Ольга и после которых она лучше бы знала, как держать себя.

Но бледное злое лицо Ольги, ее взгляд, полный уничтожающей ненависти, и холодный надменный кивок так поразили и огорчили Зину, что она еще больше растерялась и чуть не заплакала. Она не понимала, за что Ольга взглянула на нее с такой ужасной ненавистью! Сердце самой Зины, молодое и доверчивое, радостно рвалось навстречу Ольге; она бросилась бы ей на шею при первом ее ласковом слове. И вдруг этот жестокий – невольно захолодивший весь ее молодой восторг – взгляд и кивок! За что? Что она сделала ей, чтобы Ольга могла так ненавидеть ее?

Зина машинально опустилась опять на свое место и, придвинув к себе иллюстрации, машинально же, ничего в них почти не видя от застилавших ей глаза невольных слез, стала опять рассматривать их.

Она сидела, прижавшись в свой уголок, почти боясь теперь дышать при Ольге, но тем не менее она видела, не глядя на нее, или, вернее, чувствовала каждое ее движение. Она видела, как та все с тем же злым бледным лицом подошла сначала к камину, над которым висело зеркало, сняла шляпу, поправив перед ним слегка растрепавшиеся волосы, и, подойдя потом к качалке, опустилась в нее, медленно стягивавая с рук длинные рыжие перчатки.

Зина чувствовала, что она делает все это не потому, что ей хочется так делать, а нарочно, чтобы только показать ей, Зине, как мало обращает она на нее внимания и не только не желает знакомиться и говорить с ней, но просто как бы не удостаивает даже замечать ее присутствие.

И это было ее прекрасное, загадочное и таинственное божество, одно слово которого заставляло ее плакать и наслаждаться в те минуты, когда она видела его на сцене! То самое божество, о котором она столько мечтала, которое так любила тайком от всех и пред которым готова была чуть не преклоняться! И неужели же это действительно она, эта женщина с таким злым, холодным, надменным лицом? Или, может быть, она была такой только с одной – с ней, Зиной, которую почему-то ненавидела и презирала?

«Боже мой, как все это глупо!» – сказала себе Ольга, беря первую попавшуюся ей под руку книгу и тоже начиная перелистывать ее.

Теперь, когда она немного уже успокоилась, она сознала, как все это вышло нелепо и некстати! Ей стало ужасно досадно, что, поддавшись своему раздражению и не разузнав хорошенько сначала, кто у Чемезова, она вошла прямо с намерением сделать сцену Елене Николаевне и напала на эту ни в чем не повинную Зину, а вместе с этим очутилась сама в таком глупом положении. Теперь Ольга вспомнила и то, что няня, отворяя дверь, сказала: «У нас барышня», а не барыня, но в ту минуту она была так взволнована, что не могла этого различить. Вспомнила она также и то, как Чемезов не раз рассказывал ей о наивном восхищении ею своей младшей сестры. При этом воспоминании ей стало досадно на себя и жалко за то, что своей выходкой она, быть может, навсегда испортила расположение к себе в этой девочке, напугав ее своим взбешенным видом. Если бы ей пришлось просто встретиться где-нибудь с Зиной, так, чтобы можно было познакомиться с ней, она, конечно, сумела бы сказать девочке приветливое слово и еще больше привлечь ее к себе, раз она и так уже ей симпатизировала; вероятно, они даже очень бы понравились друг другу. Но теперь, когда все было испорчено с первой же минуты, и когда они уже так долго сидели по разным углам в таком натянутом и глупом положении, трудно уже было сгладить дурное впечатление и перейти на другой, более естественный и приветливый тон.

«Ужасно глупо! – думала Ольга, покачиваясь на качалке и незаметно разглядывая Зину, которая ей нравилась все больше и больше. – И какое у нее милое, славное личико! Есть что-то его, только в другом роде; да вот и он сейчас придет», – подумала она, и сердце у нее заныло от ожидания его прихода, которого она невольно боялась теперь, после того, что наделала; но сознание этого страха сейчас же оскорбило ее, снова раздражив; и Зина опять перестала казаться ей привлекательной и милой, как казалась за минуту, когда она начала было успокаиваться.

«А впрочем, какое мне до всего этого дело! Ничего в ней милого нет, – упрямо сказала себе Ольга, – так просто, смазливая петербургская барышня, и такая же наверное фальшивая и напыщенная добродетель, как и старшая сестрица; и совсем она мне не симпатизирует, конечно, с чего ей мне симпатизировать! Скорее так же ненавидит и презирает, как и старшая».

И Ольга нарочно стала раздражать себя, представляя себе, как Зина будто бы шокирована теперь в душе ее присутствием и как только по неопытности не решается встать и выйти с видом оскорбленной в своем достоинстве строгой добродетели, что наверное сделала бы теперь на ее месте старшая сестра.

«Ну, не буду лучше думать, – решила она наконец, устав от раздражения, – все равно уйти уж невозможно, буду лучше читать, пока он не придет; а там… а там будь что будет».