Ольга тоже была немало изумлена и даже сконфужена отчасти, когда узнала, что Архипыч отходит от Чемезова. Она тоже прекрасно поняла причину этого внезапного ухода, и причина эта и обидела, и рассердила ее одновременно. Она ни в чем не могла упрекнуть себя в отношении стариков; напротив, несмотря на все их резкие и подчас даже дерзкие выходки против нее, она оставалась с ними не только вежлива и любезна, но даже искренне добра. Если бы она хотела, она всегда могла бы постепенно так вооружить против них Чемезова, что он и сам, пожалуй, отказал бы им, но Ольга умела понимать человеческие натуры и потому терпеливо прощала старикам все неприятности, ни разу не пожаловавшись и не намекнув даже Чемезову, что они иногда уже слишком много позволяют себе.

И тем не менее упрямый старик не пожелал больше оставаться с ней в одном доме, а от Настасьи она знала даже и то, что он считает унизительным для себя служить ей и презирает ее и всю ее семью.

Конечно, это было уже слишком даже и для ее добродушного терпения. Она поневоле раздражилась, а хмурый и недовольный как будто ею вид Чемезова еще сильнее задевал ее. Ольга понимала, что ему естественно огорчаться уходом своего старого дядьки, но его видимое неудовольствие за это на нее – точно она действительно была в чем-то виновата – невольно сердило и возмущало ее. Ей казалось, что если бы он больше любил ее, то был бы скорей оскорблен за нее теперь, а уж отнюдь не давал бы ей чувствовать свое неудовольствие за подобную вещь.

Сначала она не хотела ничего высказывать ему, но его упорно хмурый вид довел ее до того, что она не выдержала, и негодование закипело в груди ее.

– Ну, я очень рада, что этот глупый несносный старик уходит! Без него наверное будет лучше! – с вызывающим видом сказала она Чемезову, нарочно, чтобы еще больше рассердить его за то, что он уже смел сердиться, и сказала неправду, потому что в душе нисколько не радовалась этому.

– А я совсем не рад, – сухо ответил ей Чемезов, удивляясь, как она, с ее чутьем, не понимает того, что ему тяжело расставаться с человеком, который прожил жизнь и состарился, служа ему.

– Ну, еще бы! Еще бы! – воскликнула она раздраженно, – я знаю, что ты лучше бы вовсе предпочел не встречаться со мной, чем лишаться из-за меня своего лакея!

– Архипыч был для меня не простой лакей, – сказал Чемезов сухо, – он шестьдесят три года прослужил нам!

– Ну, еще бы, еще бы! – вскрикнула опять Ольга с болезненным смехом и вдруг, порывисто вскочив, судорожным движением подняла руки. – И за что, за что? – крикнула она с болью. – За что все это на меня?

– Да о чем ты, Ольга? – с нетерпением спросил ее Чемезов. Его возмущало, что вместо того, чтобы успокоить его в неприятную минуту, она вдруг, ни с того ни с сего, начинает с ним еще сцену.

– Ах, ни о чем, ни о чем! – горько заговорила она. – Ни о чем! Конечно, на что мне жаловаться! Ведь у меня никто не умер, не заболел, с голода я не умираю и, в довершение всех благ, я еще и первая актриса императорских театров, и меня любят, и я сама люблю, словом, все идет так великолепно, что мне остается только радоваться и утопать в своем счастье!

И она расхохоталась таким злобным смехом, точно издевалась над самой собой.

Чемезову стало жаль ее. Он смотрел, как она остановилась посреди комнаты с тоскливо устремленными куда-то в пространство глазами, и по лицу ее пробегали скорбные, болезненные тени. Конечно, все эти неприятности, и театральные, и домашние, должны были расстраивать ее впечатлительную натуру. И ему стало стыдно, что вместо того, чтобы успокоить и ободрить ее, он от нее же, еще более слабой, желал этого успокоения и сердился за то, что она, измученная сама, не в силах была дать ему его.

Он подошел к ней и, нежно обняв ее, стал тихо гладить ее по волосам и молча целовал ее милое, похудевшее лицо.

Но глаза ее не оживлялись и не веселели под лаской его любимой нежной руки.

– Все против нас… – сказала она ему задумчиво и печально, – быть может, и действительно нам лучше было бы не встречаться…

Но он не дал ей договорить и крепко прижал ее к своей груди, – ее, которая, несмотря на все, все-таки же казалась ему лучшей радостью и счастьем его жизни.