Оленины тоже переехали в город, и вскоре после их переезда Архипыч очень смутил и даже поразил Елену Николаевну. Как-то днем ей доложили, что он пришел и желает лично переговорить с ней.

В душе Елены Николаевны шевельнулось неприятное предчувствие, что это, наверное, касается как-нибудь Юрия и Леонтьевой, то есть как раз именно того, о чем она менее всего была расположена говорить и о чем даже няне не позволялось больше заводить речь. Тем не менее она решилась выслушать старика, очень редко обращавшегося к ней с какими-нибудь просьбами.

– Что тебе, Архипыч? – спросила она, выходя к нему.

– Да вот, – сказал Архипыч, неспешно, но почтительно приподнимаясь при ее входе, – имею необходимость переговорить с вами, сударыня.

Елена Николаевна постояла с минуту, ожидая, что он скажет ей дальше, но, видя, что он ничего не начинает, поняла, что старик желает, вероятно, секретной конференции с глаза на глаз.

– Ну, пойдем ко мне, – сказала она, поневоле покоряясь неприятной участи.

– Что же тебе, Архипыч? – спросила она его опять, когда они вошли в ее будуар и Архипыч, шедший сзади, плотно притворил за собой дверь.

– Да вот, – заговорил Архипыч, как-то неопределенно и угрюмо смотря в пол, – пришел просить вашей милости, сударыня.

– Что же такое, Архипыч? Говори!.. Ты знаешь, – прибавила Елена Николаевна несколько нерешительно, – что я всегда рада всем, чем могу, помочь тебе.

– Очень знаю, сударыня, – сказал Архипыч, – а потому и решился пойти поклониться вам, матушка Елена Николаевна, – и он вдруг действительно медленно и совсем неожиданно для Елены Николаевны низко, до земли, почти касаясь пальцами руки до пола, поклонился ей, с видимым трудом сгибая свою больную спину.

– Что ты! Что ты, Архипыч! – испуганно воскликнула Елена Николаевна, невольно подаваясь вперед, чтобы помочь подняться старику. – Зачем ты это делаешь? – заговорила она с неудовольствием, угадывая окончательно по одному этому необычному поклону, как просьба Архипыча будет, вероятно, неудобоисполнима. – К чему ты это делаешь! Если тебе что-нибудь нужно от меня, можешь говорить и без поклонов. Это совсем лишнее; если могу, я все равно и так, что тебе нужно, сделаю!

– Пришел, сударыня, просить от вас великой милости, – заговорил снова Архипыч.

И, нисколько не смущаясь запрещением Елены Николаевны кланяться ей в землю, опять все с тем же выражением мрачной решимости на лице низко поклонился ей и опять коснулся до пола рукой.

– Дозвольте опять в дом ваш поступить. Так как я себя во всех силах моих еще чувствую и здоровьем не страдаю, – продолжал он ровным, неторопливым голосом, видимо, заранее придуманную и заученную им речь, – то в богадельню идти за большой стыд для себя почитаю и потому решился, в своем соображении, на милость вашу положиться и слезно просить вас о разрешении мне вновь на службу при вашем доме поступить.

– Постой, постой, Архипыч, – прервала его Елена Николаевна, с изумлением слушавшая его, – да разве ты у Юрия Николаевича больше уж не служишь?

«Неужели, – подумала она с горечью, – он до такой степени подчинился “той”, что решился даже отказать старому преданному слуге, всю жизнь прослужившему им! Не может быть, чтобы Архипыч сам вздумал уйти от него».

– Господину моему, Юрию Николаевичу, – сказал Архипыч, – я, можно сказать, до последнего бы моего издыхания верным псом бы был, но актерке ихней, г-же Леонтьевой, стыдом и обидою на старости лет своих служить для себя почитаю.

– Постой, постой, Архипыч, – с неудовольствием нахмуриваясь, прервала его опять Елена Николаевна, – во-первых, не смей так называть ее: актерка – слово обидное, а она всеми уважаемая женщина и точно такая же барыня, как и мы все!

Архипыч молча, с сомнением покачал головой, как бы из почтения только к Елене Николаевне не решаясь противоречить ей, а в душе ни на одну минуту не соглашаясь с тем, чтобы актерка, г-жа Леонтьева, и сама ихняя Елена Николаевна могли бы быть одинаковыми барынями.

– А главное, ты ей и не служишь даже! Ты служишь моему брату, а она к вам только в гости приходит.

– Они у нас, можно сказать, дни и ночи напролет проводят, – раздраженно вдруг вырвалось у Архипыча. – Как же я им не служу после того!

– Ну хорошо, предположим, что так, – согласилась, краснея, Елена Николаевна, – что же, у тебя вышло с ней что-нибудь? Обидела она тебя чем-нибудь? Замечание какое-нибудь сделала?

– Нет, – сказал Архипыч, как бы внутренне размышляя и стараясь быть справедливым, – это грех будет сказать! Обижать они меня ничем не обижали и замечаний тоже никогда никаких не делали, – так, разве когда засмеются только мне вослед. Нет, обиды я от них никакой не видал.

– Так что же тогда? В чем же дело?

– А дело в том, сударыня, матушка Елена Николаевна, что не могу я, грешник, видеть их! Не могу, сударыня, той мысли перенести, что через них господин мой в унижение, можно сказать, впал, потому они теперь во всем над ним власть забрали, а Юрий Николаевич им просто в глаза-с глядит и чем угодить только не знает!

– Что же, – с трудом превозмогая себя, но невольно отворачиваясь при этом от Архипыча, на которого ей стыдно было смотреть, спросила Елена Николаевна, в первый еще раз решаясь подробнее расспрашивать о том, что так давно уже мучило ее, – что же… разве она дурно обращается с ним?

– Нет, и этого сказать невозможно, – подумав опять немного, отвечал беспристрастно старик, – хотя ссоры промежду их очень даже нередко выходят, потому нрав г-жа Леонтьева имеет бурный и вспыльчивый, но надо правду сказать, что отходят они столь же скоро, как и в гнев входят, да и Юрий Николаевич всячески им угождать стараются. Конечно, бывает, что они и рассердятся, и в волнение взойдут, но только не часто; а в другое прочее время скорее очень даже ласковы промежду себя, шутят там и смеются, и целуются чуть не каждоминутно; но извините, сударыня, глупое рассуждение мое, а только, по-моему, и ласки ихние, и поцелуи-с эти – все это суть греховное есть, на что мне, по преклонности лет моих, даже и глядеть не подобает. А на характер их пожаловаться не могу!

Архипыч замолчал; молчала, задумавшись, и Елена Николаевна. Приход Архипыча и весь этот разговор подняли в ней опять больное горькое чувство, и она не знала, что сказать старику. Взять его, как он того просил, к себе казалось ей неловким и перед братом, и перед своими даже людьми, у которых по этому поводу наверное пойдут сейчас же усиленные толки и рассуждения. А ей все эти толки и без того были так противны и неприятны, и она решительно терялась, не зная, что ей делать со стариком. Архипыч уныло стоял перед ней в ожидании ее решения и еще больше только надрывал ей сердце своим понурым, тоскливым видом.

– И опять же прислугу ихнюю, Настасью эту, взять, – начал он снова, и глаза его при этом ненавистном ему имени ожесточенно вдруг блеснули из-под нависших бровей. – Я, сударыня, такой озорной женщины и не видывал еще; и если бы она в молодых годах хотя была, ну тогда по недомыслию юношескому ей и простить бы еще можно было, а она, сударыня, очень даже хорошо все свои поступки понимает и беспременно всячески их превосходительство нашего Юрия Николаевича унизить старается!

– Ну, на это и внимания не стоит обращать! – с презрением заметила Елена Николаевна, но у Архипыча при этих словах только ожесточеннее еще вспыхнули глаза, и бледное прежде лицо его побагровело.

– Как же мне, сударыня, внимания на то не обращать! – вскрикнул он с накипевшим давним раздражением. – Я, можно сказать, Юрия-то Николаевича на своих руках вырастил, еще в колыбели младенцем Божиим познал их, и теперь Господь привел до больших чинов их дожить вместе! Сами их превосходительство, покойник батюшка их Николай Степанович, как маленького барина тогда, из детской, от нянюшки к мусьё Гизо переводили, позвали меня и приказали: «Вот тебе, говорят, Семен, моего барчука сдаю, ставлю тебя его дядькой и на твои попечения его отдаю; смотри, береги как зеницу ока, у нас сын один, а вырастет – камердинером его будешь!» И я, сударыня, Сам Господь Бог наш видит, свой долг честно соблюдал! Бывало, сам недоем, недосплю, а уж барчук у меня завсегда в полном порядке находится! Как же мне после того, сударыня, какой-то девке озорной его при себе порочить дозволять! На то я и верный слуга своего господина, чтобы каждого врага его стеречь и угадывать!

– Вот видишь, – с мягким укором сказала ему Елена Николаевна, – сам батюшка тебя к нему поставил, ты подле него почти всю жизнь провел и вдруг хочешь теперь бросать его и, быть может, именно в самое тяжелое для него время!

– Сударыня, матушка наша Елена Николаевна! – воскликнул задрожавшим голосом Архипыч и, подняв торжественно кверху руку, заговорил взволнованно, смотря на образ, – я, может, только греха великого опасаючись, решаюсь на то! Может, я от собственного душевного отчаяния и озлобления – руки, на все на это глядючи, наложить на себя опасаюсь! Может…

Но старик не договорил и, уронив голову на приподнятый, дрожащий локоть руки своей, вдруг глухо и горько зарыдал.

– Бог с тобой, Архипыч! – с ужасом сказала Елена Николаевна и, подойдя к нему, невольно крепко обняла и поцеловала его седую верную голову. – Брат уж знает об этом? – спросила она через несколько минут, когда Архипыч немного успокоился.

– Никак нет-с, сударыня; я прежде с вашей милостью переговорить решился.

– Быть может, ты передумаешь, Архипыч? – нерешительно, больше для очистки совести, спросила его Елена Николаевна; но Архипыч твердо покачал головой.

– Нет, сударыня, не передумаю! – сказал он спокойно, и по лицу его Елена Николаевна еще больше убедилась, что он действительно не передумает, да не обсудив и не решившись на то окончательно, он и беспокоить бы ее, конечно, не стал.

– Ну, бог с тобой! – с невольным вздохом сказала она ему. – Нечего делать, Архипыч, я переговорю с братом, и мы с ним придумаем, как лучше устроить тебя.

– Сделайте такую милость! – сказал печально Архипыч и, еще раз низко поклонившись, сумрачно вышел от нее.