– Ах, слава тебе господи! – крестясь обеими руками, восклицала Милочка, когда они наконец переехали с дачи в город. – Ей-богу, – говорила она радостно, – я думала, что никогда уж больше сюда не попаду. Если бы только знали, как мне омерзели теперь эти противные дачи – вот уж в буквальном смысле демьянова уха вышла! Лучше прямо буду уезжать на Кавказ или за границу; там, по крайней мере, хоть не зависишь от г-на Чемезова! Право, мне даже не верится как-то, что я снова у себя дома и могу больше не справляться: «А что скажет на это Чемезов? А как он на это посмотрит? А позволит ли он?» Вот наказание-то было! – так рассуждала истомившаяся на даче Милочка, с удовольствием обходя свои хорошенькие комнаты и осматривая их, точно новые, с каким-то нежным любопытством.

– Право, мне даже теперь и наши все опротивели! – говорила она, почти радуясь тому, что не видит всех этих надоевших ей за последнее время родных лиц и не слышит этих вечных разговоров о Чемезове, которые, по пословице, у кого что болит, тот о том и говорит, почти не прекращались между Ольгой, Пелагеей Семеновной и Настасьей.

Но к вечеру Милочка уже успела-таки соскучиться по своим и отправилась по привычке к Леонтьевым посмотреть, что у них делается.

– Право, я каждому уличному фонарю и каждой табачной лавчонке по дороге радовалась! – объявила она, придя к ним в каком-то особенно приятно-возбужденном оживлении, которое явилось в ней от одного вида этих теплых зимних ярко освещенных комнат, казавшихся тем более уютными, что в окна их глядела темная непроглядная сентябрьская ночь и по стеклам стучал частый дождь. – Воображаю, какая прелесть теперь там! Брр! Даже жутко, право, думать! Слава тебе, Господи, что я здесь, а то последние ночи я там почти и не спала совсем – все воров караулила; так и ожидала, что не сегодня, так завтра зарежут!

У Леонтьевых тоже все были очень довольны, что наконец переехали. Настенька даже заявила, что теперь и по Москве, ровно, не так скучно будет. Но Пелагея Семеновна ходила немного огорченная. Варю решено было отправить этой же зимой в Милан для окончания музыкального образования. Сергей, Ольга и Милочка сговорились давать ей каждый от себя по 500 рублей в год, что вполне устраивало ее там, и Варя была так довольна, что, против обыкновения, даже оживилась и вслух мечтала о своей поездке. Пелагея Семеновна хоть и радовалась за дочь, которая так давно хотела этого, но не была уверена, ловко ли это – отпускать девушку одну в такую даль, и заранее тревожилась, как-то ее Варюша устроится там. Но дети решили за нее, и Пелагея Семеновна по привычке покорно подчинилась им.

– Вот еще вздор! – сказала Милочка, когда мать высказала было ей свои опасения. – Что ей, замуж, что ли, выходить!

– Вот тебе и раз! – воскликнула с ужасом, всплескивая руками, Пелагея Семеновна. – А то нет, что ли, по-твоему? Тоже ведь скажешь, Милочка, бог с тобой! И как это язык-то только у вас поворачивается такие вещи говорить, Бога вы не боитесь, вот что! Отчего же ей и замуж не выйти, – чем она хуже других? Девушка честная, хорошая, хозяйка…

– Ну, очень ей все это нужно! – пренебрежительно усмехнулась Милочка. – Она будет артисткой! Вот вспомяните мое слово, что она себе европейскую карьеру составит!

– Да, давай бог, а только одно другому не мешает. Бог даст, и замуж выйдет, и в оперу поступит. А то легко ли мне родное детище без своего глаза невесть куда отпускать, когда старшая же сестра ее какому вон добру учит! Грех один с вами, право!

– Вы, мамаша, не беспокойтесь! – сказал вдруг серьезно Павлуша, молча слушавший их разговор. – Варя девушка с характером, – она себя не уронит и в обиду не дастся. Вам за нее тревожиться нечего.

Павлуша очень редко вмешивался в домашние дела и еще реже высказывал свои мнения, но когда делал это, то делал так твердо и основательно, что Пелагея Семеновна невольно доверяла ему больше других, хотя он и был младше всех, но никто не умел так успокоить и уговорить ее, как это немногими словами удавалось Павлу, когда он за то брался.

– А Ольга где? – спросила Милочка, не видя нигде сестры, но Пелагея Семеновна только безнадежно махнула рукой.

– Там уж! – проговорила она вздыхая.

– Ну, еще бы! – воскликнула Милочка язвительно. – Лишне, в сущности, и спрашивать было! А я сегодня имела счастье со старшей сестрицей, генеральшей Обуховой, встретиться. В Гостином Дворе что-то покупать изволили!

– А ты уж и там успела побывать? – спросил Павлуша засмеявшись.

– Конечно, успела! – сказала Милочка. – Да я нарочно и поспешила: надо же было приказчикам показаться; пускай знают и радуются, что приехала!

– Скоро же, однако, поспешила! – заметил, насмешливо покачивая головой, Павлуша.

Павлуша, как уверяла Милочка, был скептик, не признававший в женщинах ни кокетства, ни нарядов и вообще относившийся к ним с каким-то угрюмо-застенчивым равнодушием, и потому между ним и Милочкой, желавшей переделать его, всегда выходили маленькие пикировки.

Все уселись пить чай, но не в «знаменитой» столовой, а в комнате Пелагеи Семеновны, которая была любимой и где все обыкновенно сидели.

Низенькая яркая лампа уютно освещала весь стол, за которым Варя разливала чай. Милочка глядела на все эти так знакомые и надоевшие, как она сама признавалась, но все-таки же милые ей лица, и чувствовала, что ей скучно и грустно как-то на душе. Решительно чего-то не хватало так сильно, что и самая семья их казалась точно распавшеюся, хотя не хватало только одной Ольги. Но она-то, как теперь понимала это Милочка, и наполняла собой все.

– Господи! – сказала вдруг Милочка, с тоской отставляя от себя чашку. – Неужели же это долго будет еще у нас продолжаться! Хоть бы этого господина губернатором на Сахалин, что ли, назначили!

– Так что же, и Ольга Львовна наша туда же за ним тогда поедет! – сказала Настасья.

И всем стало еще грустнее, потому что она только высказала вслух то, о чем другие думали.