Подходила осень, ранняя петербургская осень, в которой с середины августа уж начинают упорно лить дожди, осыпаться листья, и небо из прозрачного и голубого превращается в какое-то мокрое, мутно-серое, тяжело нависшее над размоченной от дождей землею.

– Господи ты боже мой, – печально смотря в окно, говорила Пелагея Семеновна, – у нас-то в Москве теперь самое что ни на есть распрекрасное лето, бабье лето, а в этом тошном Петербурге все не так, как у добрых людей! Хоть бы в город, что ли, уж скорее переезжать, – и что за радость только на этих дачах жить!

Настасья тоже вполне сочувствовала ей.

– Эх, кабы теперь да в Москве бы матушке хоть недельку бы пожить! – говорила она иногда с какой-то отчаянной удалью, в минуты особенно сильной тоски. – Сейчас бы это я теперь всех дружков-приятелей своих, кумушек и крестничков милых повидала бы. Поди, плачут теперь без меня да вспоминают: где-то там наша Настасья Алексеевна задевалась, как-то поживает там, горемычная?

– Ах, да не надрывай ты моего сердца, Настя, и без тебя тут тошно, – с неудовольствием прерывала ее Пелагея Семеновна, которая и сама не хуже Настеньки соскучилась по всем своим многочисленным московским приятелям, которых так сильно не хватало ей здесь.

Вообще в доме Леонтьевых, вопреки обычаю, настало какое-то затишье и уныние. Даже Милочка скучала из-за этих несносных дождей, не перестававших лить по целым дням; она уже не могла показываться так часто, как прежде, на разных гуляньях, вокзалах и музыке, поражая всех своими туалетами и поклонниками. Да и поклонники куда-то разбежались: кто уехал в Крым, кто за границу, кто на какие-то глупые маневры; даже Ардальон Михайлович уехал в Нижний на ярмарку, где у него всегда устраивались большие дела. Борис по целым дням пропадал по разным новым приятелям; Варя надоела всем своими бесконечными, как и дожди, экзерсисами; Ольга домой почти не показывалась, и бедная Милочка даже одеваться бросила. Да и зачем, когда все равно некому было показываться! По целым дням апатично валялась она по кушеткам, неодетая, непричесанная, и от скуки принялась даже читать разные переводные французские романы. В довершение всего ее девочка схватила грипп, которым заразила и Сережу, и дети тоже хныкали, капризничали и только хуже еще раздражали взрослых.

– Господи! Хоть бы уж в город, что ли, действительно переезжали! – говорила Милочка, зевая от тоски и решительно не зная, что бы такое с собой делать и чем бы себя занять теперь, когда не надо было ни одеваться, ни гулять, ни кокетничать.

Они в город тем не менее не переезжали, хотя все давно уже рвались туда. Чемезов имел обыкновение жить на даче очень долго, и Ольга, ко всеобщему негодованию и огорчению, решила жить тоже очень долго. Когда Милочка об этом узнала, то так рассердилась, как с ней это редко даже случалось.

– Ну это уж совсем ни на что не похоже! – с негодованием воскликнула она, когда мать сказала ей о том. – Да какое нам дело до того, что он не желает переезжать! Что мы, без него не можем, что ли, переехать! Да он тут, пожалуй, и на зиму с волками пожелает оставаться, так и мы должны! Ей-богу, мы у него точно в крепостной зависимости какой-то обретаемся! Кажется, ведь влюблена-то в него покамест только одна Ольга! Ну, хочет она, пускай и дурит одна, а нам-то к чему же? Ей-богу, таких дураков, как мы, поискать еще только!

– Ах, Милочка, да ведь не одной же ей здесь с ним оставаться! – беспомощно разводя руками, отвечала Пелагея Семеновна; она сама не знала, как ей быть между этих двух огней. – Ольга и то было предлагала: «Вы, говорит, мамаша, переезжайте, а я пока к нему перееду!» Так разве могу я на то согласиться, чтобы родное дитя на срам выставить; что добрые-то люди скажут?

– Ах, полноте, пожалуйста! – воскликнула Милочка резко. – Ваши «добрые люди» и без того достаточно уж говорят! Право, все это так глупо и нелепо и так все мне надоело, что в один прекрасный день возьму да и перееду одна, а вы тут живите с дворниками и собаками, коли охота есть!

– Ведь надо же, Милушка, и ее пожалеть, – говорила, чуть не плача, Пелагея Семеновна. – Ну, в другое время я бы, может, настояла, а теперь, сама знаешь, как она вся расстроена: и в театре-то дело не ладится, и с ним-то что-то ссориться начали.

– Ах, полноте, пожалуйста! – обрывала безжалостная Милочка, вымещая на матери свое неудовольствие. – Не утешайте вы себя этим вздором; ничуть они не ссорятся, а если даже и ссорятся, то тем хуже же для вас, потому что после каждой ссоры она еще больше только влюбляется в него!

Пелагея Семеновна на это только печально вздыхала и умолкала. Она действительно от каждой новой ссоры Ольги с Чемезовым ожидала желанного конца их отношениям.

Ольга ни ей, ни кому другому из своих домашних, из чувства внутренней гордости, никогда не рассказывала об этих ссорах, но Пелагея Семеновна с Настасьей и Милочкой сами, уже по ее лицу и расположению духа, угадывали, когда они случались, а Пелагея Семеновна предполагала эти ссоры (именно в виде утешения и надежды себе, как совершенно верно подметила Милочка) даже и тогда, когда их и не было. Каждый раз, что у Ольги лицо было хмурое и озабоченное, она с каким-то радостным лукавством тихонько шептала Настасье: «Видно, опять поссорились!» – хотя прекрасно знала, что озабоченность Ольги могла происходить и от совершенно других причин; с началом репетиций у нее почти не прекращались разные неприятности по театру.

Неприятности эти пока были еще, в сущности, мелкие, но она, уже отвыкшая от них за последние годы в Москве, где все любили и баловали ее, невольно огорчалась ими сильнее, чем они того, быть может, заслуживали; уже по самому началу их она предвидела, что предстоит ей в будущем.

До сих пор она являлась на петербургской сцене только изредка, на «гастроли», как московская знаменитость, за которой все считали долгом ухаживать, с которою любезничало начальство и заискивали товарищи, и она могла смело и решительно, почти не опасаясь отказа, заявлять свои условия и требования. Теперь же положение несколько изменилось. Она была уже не гостьей, а просто только одной из главных актрис петербургской сцены; к тому же ее перевели сюда не по усиленным предложениям самой дирекции (которая прежде не раз предлагала ей это и всегда получала от нее решительный отказ), а по ее собственному ходатайству. И не она снизошла наконец до согласия, а ей сделали, в сущности, любезность, поспешив исполнить ее внезапный каприз. Но при этом, по-видимому, не забыли своих прежних просьб и ее отказов и время от времени намекали ей о том, ставя на вид, что когда ее просили, так она капризничала и отказывалась, а когда она попросилась, то с ней совсем не капризничали и охотно приняли ее, но зато и права ее значительно уменьшились.

Правда, с ней были очень любезны, но любезность эта была уже не такая стремительная, какую она встречала прежде, когда приезжала на два, на три спектакля.

На словах ей говорили, что она своим переходом осчастливила петербургскую сцену; что теперь на нее одну возлагаются все надежды и ожидания; что у нее станут учиться и она вновь поднимет наконец эту, так жалко падающую за последние двадцать лет, бедную сцену, когда-то такую блестящую, и так далее. Но на деле ей ставили препятствия почти во всем; из десяти предложенных ею пьес приняли только три, и то такие, как «Мария Стюарт», «Гроза» и «La dame aux camélias»[16], все старые и уже игранные ею в прежние ее приезды сюда.

– Ведь мы душой бы рады, – говорили ей, как бы оправдываясь, – и отлично понимаем, как это подняло бы наконец наш репертуар, который так давно уже нуждается в том! Но помилуйте, ведь вы желаете, в сущности, почти невозможного! Вы предлагаете такие пьесы, как «Клеопатра», «Жанна д’Арк», «Ромео и Джульетта», «Шейлок», «Коварство и любовь», «Медея»; но ведь, помилуйте, на одну обстановку каждой из подобных пьес, если их ставить хорошо, достойно столичной сцены, потребуется по нескольку десятков тысяч! Тут никакие сборы не окупят расходов, которые мы на них затратим; да и наконец, и это главное-с, у нас подобные пьесы даже и играть-то некому! Прямо актеров на них нет! Одна ласточка, дорогая Ольга Львовна, весны еще не делает!

– Как нет? – изумилась Ольга, прекрасно знавшая, сколько талантливых артистов находится в распоряжении дирекции.

– Да так, нет! – спокойно, только как бы с прискорбием разводя руками, повторяли ей. – Наши к подобному репертуару не привыкли; у нас все эти пятнадцать лет шли пьесы совсем иного рода, и на них уже выработались свои исполнители! А ведь тут придется не только новые роли учить, но прямо переучиваться, как ходить, как говорить, как держаться даже на сцене! Ведь в шекспировском «Отелло», например, не станешь так расхаживать и разговаривать, как это можно в пьесах современного репертуара! Тут совсем иного рода требуется и юмор, и манеры, наши прямо этого не могут, да никто из них еще и не захочет снова всему переучиваться!

– Бог знает, что вы говорите! – сказала разогорченная Ольга. – Да как же у нас-то в Москве?

– Да у вас в Москве совсем другое дело! В Москве есть все-таки известная школа и традиции; в Москве артисты стремятся поставить свою сцену на уровень лучших европейских театров и держатся больше общеевропейского репертуара, на котором они учатся, развивают таланты и идут вперед, а в Петербурге этого не желают! Да что актеры! Сама публика от этого уж отвыкла; ее на Шекспира-то, пожалуй, еще и не заманишь даже!

– Да ведь не может же быть, чтобы у вас в Петербурге не было людей образованных, с развитым вкусом, понимающих искусство!

– Да такие к нам, дорогая Ольга Львовна, почти и не ходят! У нас в Александринке своя публика; ей свои авторы и приятнее, и понятнее всяких Шекспиров и Мольеров. Надо ведь тоже сообразоваться и со вкусами толпы!

– Господи! – воскликнула с изумлением Ольга. – Да ведь не для одних же апраксинцев, наконец, существует ваш театр! Перемените репертуар, заставьте работать ваших артистов и добейтесь того, чтобы к вам пошла та, другая публика, которая, как вы сами говорите, перестала уже ходить к вам!

– Трудно это теперь уже будет; и артистов-то сразу не отучишь от прежних замашек, да и публику-то не скоро приучишь! Публика нам больше уж не доверяет; пробовали и мы было ставить эти классические пьесы – и что же? Пусто! Уже на втором, на третьем спектакле совсем чуть не при пустом театре играть приходится! Наша-то, постоянная, на них не идет, а та придет, посмотрит и уходит, очевидно неудовлетворенная. Некоторые так прямо и говорят даже: «Нет уж, играйте лучше своих Сидоровых да Карповых; там, по крайней мере, хоть ваши актеры на месте, а здесь ведь на них смотреть просто жалко!»

– Ужасно, ужасно, – сказала Ольга, представляя себе ту печальную перспективу, которая ей начинала теперь обрисовываться. – Ну, обратимся в таком случае хоть к Островскому, – предложила она потом, – я его очень люблю, и мне он всегда удавался.

– И Островский неудобен! – сказали ей.

– Как, и Островский даже! Островский-то чем же неудобен?

– Многим, и прежде всего опять-таки от него отвыкли! Выдохся, знаете, обаяние новизны уже утрачено! Нынче публика все новенькое любит и предпочитает лучше качеством похуже, но количеством побольше новеньких пьес! Как новую пьесу какую-нибудь даем, так непременно все первые пять-шесть представлений полные сборы берем; ну а самому себе кто же враг! Мы тоже ведь и об интересах казны приставлены пещись! А Островского мы больше по праздникам да на Масленой даем. Тогда действительно ничего, смотрится довольно даже охотно. Да и актеры опять-таки его недолюбливают!

– Да что же, наконец, любят эти ваши актеры? – резко спросила наконец Ольга, едва сдерживая давно уже закипавшее в ней негодование.

– Да вот любят именно свой репертуар: легкую драму и комедию; эти и смотрятся с удовольствием, и играются легко.

– Ну, еще бы! – заметила Ольга с горькой насмешкой. – Тут ни задумываться, ни работать над ролью не надо! Да, пожалуй, даже и играть-то не нужно, – просто выйди себе на сцену и говори.

– Вот, вы сердитесь, а между тем они по-своему тоже правы! Теперь такое время, что большего и не требуется! Нынче публика в театр идет не наслаждаться, «не лицезреть великие таланты», как в старину говаривали, а просто так себе поразвлечься немножко, посмеяться и отдохнуть, а барыни, так те просто больше для того, чтобы посмотреть новые туалеты у актрис и свои заодно, коли есть, показать! Так серьезным-то репертуаром ее, пожалуй, только хуже отвадишь! Нынче и легкую-то драму, а не то что уж трагедию, недолюбливают; помилуйте, говорят, что же это такое, и в жизни драма, и на сцене опять драма, – дайте дух перевести! Да-с, вот вы перемените нам публику и актеров, а мы тогда и репертуар с удовольствием переменим!

– Перемените сначала репертуар, а публика и актеры переменятся сами собой! – едва сдерживая негодование, сказала Ольга. – Артисты создают репертуар, а репертуар создает артистов. Никакие таланты, как бы они сильны и свежи ни были, не могут развиться и двинуться дальше на этих ваших тетеньках, баловнях да фофанах разных, которыми вы их в угоду кому-то пичкаете! Ну, я, пожалуй, понимаю, что перейти сразу от фофана и тетеньки к Шекспиру и Мольеру или Гюго – трудно; но если уж и свой родной Островский оказывается не под силу и не в фаворе, то после этого, право, я уж и не понимаю, что же это, наконец, за актеры и что же они могут, что любят!

– Нынешний актер, – ответили ей, – прежде всего актер чисто современный. Он чувствует и понимает только обыкновенных людей современной ему эпохи и тут уже сознает себя полным хозяином, и иногда доходит в изображении этих сродных ему людей даже до некоторой художественной виртуозности в своем роде. Но ни исторические, ни даже какие-нибудь современные, но очень сильные, выдающиеся и исключительные характеры ему просто не по плечу, как говорит поговорка. Он в них невольно теряется и не попадает даже в тон. Его уже прежде всего стесняет непривычный ему костюм. Нынешний актер, за самым малым исключением, прямо не умеет носить ни костюма, ни тулупа – он может играть только в…

– «В спинжаке», как говорит Глеб Успенский! – со злым смехом подсказала Ольга.

– Да, вот именно в пиджаке или во фраке, в сюртуке, в халате, словом, во всем, что он и в жизни привык носить. Тут его ничто не связывает, ничто ему не мешает, а в костюме какого-нибудь Дон Карлоса или Ромео – да помилуйте, у него и руки, и ноги будут связаны, все жесты неестественны, он прямо верного тона не найдет!

– Хорош актер, который даже костюма носить не умеет! – с горечью воскликнула Ольга. – Да ведь для подобных актеров в таком случае надо, значит, иметь прямо своих специальных авторов, которые, как сапожники, по колодке, будут выкраивать для них «специальные роли».

– Мы так и делаем.

– С чем вас и ваших актеров и поздравляю! Значит, у вас автор, начиная пьесу, не идеей какой-нибудь задается, не характеры и типы создает, а прямо строчит роль для г-жи такой-то и г-на такого-то, а потом скрепляет все на живую руку белыми нитками, и художественное произведение готово?

– Да, несколько в этом роде.

– И творец доволен, и исполнители в восторге, и даже публика удовлетворена! Прекрасно! – воскликнула Ольга, горько захохотав.

– Что же делать, Ольга Львовна, такие уж времена! – сказали ей со снисходительной усмешкой, разводя руками.

– Ах, полноте, пожалуйста, всегда и все привыкли сваливать почему-то на времена. Отчего же в Москве можно, а здесь нельзя? При чем тут времена! Всегда, когда кто-нибудь чего-нибудь не хочет, ссылаются на всякие посторонние, несуществующие, в сущности, препятствия!

Ей было так противно и горько, и больно все это, что хотелось бросить все и лететь снова в свою милую, потерянную уже для нее Москву, из которой она добровольно бежала. И сознание собственного бессилия и безвластия над самой собой возмущало и терзало ее тем сильнее, чем больше сознавала она, что никуда не уйдет, ничего не бросит и долго еще, если не всю даже жизнь, придется ей бороться с самой собой и мучиться между этих двух сжигающих ее с одинаковою силой огней.

– Что делать, что делать! – ответили ей с какой-то странной улыбочкой. – Мы не в Москве, надо сообразоваться с Петербургом.

Ольга отлично поняла, что ей только любезно приводят пословицу: «в чужой монастырь с своим уставом не ходят».

Все это раздражало и мучило ее, а между тем она не могла не сознавать, что и они по-своему правы. Конечно, они все не пожелают переделываться для нее одной и ждут вполне естественно, что скорее она одна должна переделаться для них всех. Сила и власть теперь на их стороне; если бы она перешла сюда, когда ее так просили о том, она могла бы предъявлять свои условия и требовать, чтобы их исполняли. Но теперь она сама превратилась в просительницу и потеряла тем свое независимое положение. Кажется, ни талант ее от того не уменьшился, ни интерес к ней публики не ослабел, а между тем акции ее все-таки понизились, и ей ясно давали то чувствовать. В сущности, ведь ей говорили: «Тут распоряжаемся мы, а не вы, и мы будем уже приказывать, а вы должны только (потому что сами того захотели) повиноваться нам». Но Ольгу трудно было побороть сразу; она твердо решила не поддаваться. Как бы там ни было и что бы они ни говорили, а за ней все-таки остаются немалые права и заслуги, и она их дешево не отдаст.