Круглое озеро, все облитое солнцем, было так тихо, что ярко-голубое, с воздушными облаками, небо и береговые дачи, тонувшие в зелени, отражались в нем, как в опрокинутом зеркале. Только легкий ветерок, точно ласкаясь, пробегал по нему порой легкой зыбью, рябя его зеркальную гладь и мягко шелестя в прибрежных камышах.

Молодежь разместилась в двух лодках и перегоняла друг друга, соперничая в искусстве грести, которым особенно отличались Алеша и Николай Савельев.

Они сидели вместе, в одной лодке с Зиной и Мери, и Николай забавлялся тем, что «изводил», как он выражался, барышень.

За последнее время Алеша с Зиной всегда делались в присутствии друг друга застенчивы и молчаливы, точно боясь выдать ту любовь, которую инстинктивно угадывали друг в друге, хотя до сих пор еще не только об этой любви, но даже и о совсем посторонних вещах редко решались разговаривать. Эта любовь и радовала, и пугала их, особенно Зину, которая с тех пор, как стала замечать, что вспыхивает при имени Алеши и при встречах с ним, чувствовала на душе какой-то стыд и страх, точно все ожидала, что ее за что-то накажут. Она не только не решалась говорить с ним или о нем, но стыдилась даже и думать, а потому и теперь, боясь как-нибудь выдать себя, она притворялась, что нисколько не интересуется им и почти не замечает даже его присутствия, и нарочно смеялась с Мери и Николаем, в то время как глаза ее, еще детски-ясные и правдивые, невольно все взглядывали на молча улыбавшегося ей Алешу. Зато Николай дурачился на все лады; он умел отлично грести и, зная это, придумывал всевозможные, самые неожиданные и смелые шутки, чтобы еще больше поразить барышень своим удальством и искусством. Он то вертел лодку почти на одном месте, на расстоянии малого круга, заставляя ее, как он выражался, «вальс танцевать», то быстрой стрелой пускал ее наперерез другой, где сидели его сестры с женихом и его товарищем, и пролетал так близко от них, что, казалось, вот-вот они столкнутся; бедные барышни начинали уже трусить и кричать, но он, с победоносным видом героя, гордо пролетал мимо, всего в каком-нибудь аршине, даже не коснувшись их.

– Ура! – кричал он им вслед, махая своей фуражкой. – Наша взяла! Уж куда вам за нами угнаться! Зинаида Николаевна, – предлагал он через минуту Зине, с самым серьезным лицом, – хотите, я переверну лодку? Вы не бойтесь, мы с Алексеем отлично плаваем; живо вас подхватим, он – вас, я – Мери Сергеевну, и мигом доплывем с вами до берега, вы даже ножек не замочите! Хотите? Вы хоть попробуйте только, ну что вам стоит попробовать!

Зина смеялась, но трусила в душе, как бы этот сумасшедший Николай и в самом деле не выкинул такой штуки.

– Ах, Николай, перестаньте! – уговаривала она его своим тоненьким голоском. – Да не качайте же так лодку!

– А вам это разве не нравится? – спрашивал с удивлением Николай. – Смотрите, точно в люльке! Вы закройте глазки и воображайте, что вы снова маленькая, малюсенькая, и что это не лодка, а люлька, и я не я, а ваша старая нянюшка, а для довершения сходства я буду вам напевать: «Спи, дитя мое, засни, сладкий сон к себе мани!..»

Но Зина не хотела ни пробовать, ни воображать ничего подобного и, уже не в шутку труся, кричала и цеплялась за борта лодки, к полному восторгу школьничавшего Николая, который нарочно еще сильнее раскачивал лодку.

– Да полно тебе, Николай! – крикнул наконец Алеша. – Ведь ты и вправду, чего доброго, лодку перевернешь!

– Да ведь если Зинаида Николаевна меня о том просит, не могу же я не послушаться!

– Неправда, неправда, совсем я вас ни о чем не прошу, пожалуйста, перестаньте!

– А! Не просите, значит, боитесь! Ну, так скажите мне: Коленька, миленький мой, душечка, перестань лодку качать и меня пугать! Скажите, тогда я, может быть, и перестану!

– Мери! – кричала Зина с отчаянием, но невольно все-таки смеясь, потому что Николай строил такие уморительные гримасы. – Запрети хоть ты ему дурачиться! Может быть, он хоть тебя послушает!

– А вот кто мне скажет: Коленька, миленький, перестань лодку качать и меня пугать, того и послушаюсь!

– Ну так, Коленька, миленький, перестань лодку качать… – начал, смеясь, Алеша, но все расхохотались, а Николай обрызгал его за то водой.

– Э, нет, брат! – крикнул он. – Шалишь! Не про тебя писано! Я от барышень хочу это услышать!

– Коленька, миленький, перестань, душечка, так шалить! – с улыбкой проговорила вдруг, ко всеобщему удивлению, Мери, и Николай при этом пришел в такой восторг, что и действительно чуть не перевернул всей лодки.

– Как! – кричал он в восхищении. – Сама Мери Сергеевна! Вот это я понимаю! Вот это так приятный, можно выразиться, сюрприз!

Он совсем не ожидал от Мери такой «прыти» и, как бы вполне удовлетворившись этим, торжественно и наконец спокойно уселся на своем месте, чем все остались очень довольны.

Зина тоже никак не ожидала, чтобы именно Мери решилась исполнить глупую фантазию Николая сказать эти слова. Вообще, Мери немножко удивляла ее сегодня; обыкновенно сдержанная и молчаливая, она сегодня была сравнительно очень оживлённа и разговорчива. Она смеялась выходкам Николая и даже сама шутила с ним, только смех ее звучал несколько нервно и лицо было очень бледно; неопытная и доверчивая Зина не умела еще различать всех этих тонкостей и искренне радовалась тому, что Мери осталась весела и спокойна после встречи с Юрием и Леонтьевой, случившейся так неожиданно.

Мери никогда не признавалась Зине в своей любви к ее брату, и Елена Николаевна никогда не говорила ей, что прочила Мери в жены Юрию, но Зина чутьем женщины сама угадала это, так же как чутьем же отгадала и отношения Чемезова к Ольге, хотя об этом ей не только уже никогда не говорили, а прямо скрывали от нее, стараясь в присутствии ее не произносить даже имени Леонтьевой. Но у Зины была одна задушевная подруга, о которой никто не подозревал и с которой она вела об этом длинные и таинственные разговоры в своей комнате. Этой подругой была ее собственная молоденькая горничная Дуняша, нянина племянница и крестница, еще с самого детства приставленная к Зине. Она первая открыла ей о любви Юрия Николаевича к «г-же Леонтьевой» и с тех пор продолжала сообщать ей о них бесконечные маленькие новости, страшно интересовавшие Зину, которая таким образом знала чуть ли не больше еще самой Елены Николаевны, не желавшей ничего ни слушать, ни говорить о том. Открытие это и поразило, и восхитило Зину, и с тех пор оно стало излюбленной темой ее таинственных разговоров «шепотом» с Дуняшей.

Еще с того вечера, как она впервые увидела Леонтьеву в «Марии Стюарт», в ней вспыхнуло по отношению ее чувство какого-то влюбленного обожания, нередко свойственного молодым девушкам к старшим, чем-нибудь заинтересовавшим и понравившимся им женщинам. Она бережно хранила тот цветок, который бросила ей тогда Ольга на вокзале, и накупила ее карточек во всех ролях и позах. Ольга стала для нее чем-то вроде лучезарного прекрасного божества и недоступного идеала, пред которым она робко и радостно готова была преклоняться. И вдруг это-то прекрасное недоступное божество полюбило ее брата и стало как-то (смутно еще для представления Зины) близко ему. Это еще больше усилило в ней влечение к Ольге, а саму Ольгу сделало еще таинственнее, загадочнее и интереснее, и с тех пор она еще сильнее волновала ее молодое воображение.

Теперь Зина и к самому Чемезову относилась с еще большим почтением, и часто он ловил на себе ее пытливо всматривавшийся в него любопытный взгляд, точно силившийся прочесть по лицу его какую-то загадку.

Но ни ему, ни сестре, ни кому бы то ни было другому, кроме своей Дуняши, не решалась Зина признаться, хотя бы намеком или каким-нибудь неосторожным словом, что знает эту так тщательно скрываемую от нее тайну. Она, беспрестанно говорившая одно время об этой Леонтьевой, теперь даже имени ее не произносила, и сами карточки ее прятала подальше, любуясь ими только наедине с Дуняшей. Все тем же инстинктом, а отчасти и чрез Дуняшу, она узнала, что эта любовь Юрия к Леонтьевой не нравится почему-то Елене, которая даже сердится на них за это, точно так же, как и Архипыч с няней. Зину это очень удивляло и огорчало; она решительно не понимала, за что тут можно сердиться и чем можно быть недовольной. По ее мнению, это было совсем хорошо; уж не говоря о том обожании, которое она испытывала к своему прекрасному кумиру, Зина невольно всей душой откликалась на любовь Ольги своими жизнерадостными, на все отзывчивыми семнадцатью годами, которые сами были полны грезами о любви. Единственно, что только омрачало несколько ее радость в этом открытии, это Мери, которая, как она знала, тоже любила Юрия. Зина искренне радовалась бы, если бы Мери вышла за него, но мысль, что сама Ольга Леонтьева, это прекрасное божество ее, любит Юрия, восхищала ее еще больше, и она бессознательно для самой себя изменяла своей подруге в пользу своего божества.

С Мери они никогда не говорили ни о Чемезове, ни о Леонтьевой; Зина чувствовала, что Мери так же, как и она, знает откуда-то всю эту историю, и потому, когда они только что встретились на плоту, Зина невольно испугалась, сознавая, как неприятно это должно быть Мери. Но когда та осталась совсем спокойной и даже как будто оживилась и повеселела после этой встречи, Зина обрадовалась, подумав, что все обошлось благополучно и что, может быть, Мери уже и разлюбила теперь Юрия.

Молодежь вдоволь накаталась и вернулась домой только к самому обеду. На берегу их уже ждали Елена Николаевна и Савельева, вышедшие к ним навстречу. День был воскресный, и потому все обедали, как давно уже было заведено, у Олениных. Стол был приготовлен на большой веранде, защищенной от солнца белыми маркизами с красными фестонами, с которой открывался прелестный вид на озеро. Поджидали только Аркадия Петровича и Илью Егоровича, которые пошли немножко прогуляться перед обедом.

– Боже мой, в каком ты виде! – сказала сестре Елена Николаевна, смотря с любующейся улыбкой на ее раскрасневшееся, миловидное личико.

– Да мы все хороши! – заметила старшая Савельева, показывая на свое все обрызганное водой платье. – Ужасно возились! Это, мама, все твой любимчик, противный Николай наделал!

Раиса Константиновна с нежной, почти влюбленной улыбкой потрепала сына по щеке и посоветовала дочерям пойти немного поправиться перед обедом.

– И мне это тоже не мешает, я тоже пройду к себе! – сказала Мери; когда летом она гостила у Олениных, в ее распоряжение всегда предоставлялась свободная комната.

Зина также хотела уйти, следуя примеру старших барышень, но осталась еще на минутку, со смехом рассказывая сестре, как Николай страшно дурачился все время и так ужасно качал лодку, что они чуть-чуть не перевернулись все.

– Ну, иди, иди, причешись! – сказала ей Елена Николаевна и, ласково повернув сестру за плечи, втолкнула ее в калитку.

Зина перескочила через порог и побежала; ей было так радостно и весело бежать, чувствуя, как хорошо жить на свете и как все ее любят: и Елена, и Юрий, и няня, и… и даже Алеша!.. И такие все хорошие и счастливые… И она быстро, улыбаясь всеми своими милыми ямочками на свежем пухленьком лице, вбежала наверх, по деревянной узенькой лестнице, и распахнула дверь Мериной комнаты.

Но, распахнув ее, с невольным изумлением остановилась на пороге.

Мери стояла посреди комнаты, спиной к дверям и, закрыв лицо руками, плакала, вся содрогаясь от глухих, сдерживаемых рыданий.

– Мери, Мери! – воскликнула Зина горестно и только теперь поняв, что Мери притворялась все эти полтора часа и ждала только той минуты, когда останется одна! – Мери… Мери… – жалобно, чувствуя, что сейчас расплачется сама, повторила она, протягивая к ней руки.

Мери быстро повернулась к ней с каким-то гневным и укоряющим выражением в лице, которое было все в слезах. Она хотела что-то сказать, но вместо слов у нее вырвалось опять рыдание, и она слабо, как бы умоляя Зину уйти, махнула ей рукой. Но Зина не ушла, а, заплакав сама, стремительно бросилась к подруге и, крепко обняв, прижала ее к себе, осыпала поцелуями все ее лицо, волосы и руки.

И Мери молча, не отстраняя ее уже больше, рыдала под этими поцелуями глухими, надрывавшими Зину рыданиями.

– Господи! – воскликнула Зина, с отчаянием смотря в ее лицо. – Значит, ты все еще любишь его!

– Молчи, молчи! – проговорила Мери с усилием и как бы со стыдом и ужасом поспешно закрыла себе опять лицо.

Зина с глубокой жалостью смотрела на нее, не зная, что ей сказать и чем утешить бедную Мери, которую никогда в жизни еще не видела плачущей.

Но что могла она сказать? Чем могла утешить? Она не умела ничего придумать и только нежно ласкала ее.

– Меричка, – сказала она робко, готовая, кажется, умереть в эту минуту, лишь бы только хоть сколько-нибудь облегчить горе своей несчастной подруги, – Меричка, не плачь… это пройдет у них… ты увидишь, скоро пройдет…

– Молчи, молчи!.. – с болью крикнула опять Мери и зарыдала еще сильнее.

«Господи!» – горько думала Зина, с тоской смотря на рыдающую подругу. Только что ей казалось, что все так счастливы кругом нее, и вот уже Мери несчастна, Hélène тоже хоть и не несчастна, но страдает; няня все плачет, а у их соседки на днях умер маленький сын, такой хорошенький, славный мальчик, и вдруг умер… Зачем так сделано, что люди должны умирать, страдать, болеть, терпеть нужду и горе? Разве не лучше бы было, если бы все всегда были счастливы и здоровы?.. И неужели же все, все люди должны хоть раз в жизни быть несчастны?! О, если бы она была святая, она молилась бы тысячу лет и вымолила бы у Бога, чтобы Он всех, всех, решительно всех людей сделал бы счастливыми и чтобы на Земле не было бы больше ни несчастных, ни больных, ни бедных… Но теперь она была не святая, а глупая, жалкая девочка, которая не только не могла бы вымолить всеобщего счастья для людей, но даже не умела утешить подругу! И она робко и беспомощно стояла подле нее, уже не пытаясь больше ни утешать, ни успокаивать Мери, тем более что и сама уже почти не верила своим утешениям.

Рыдания Мери между тем становились все тише и тише и наконец затихли совсем; но она все еще стояла молча, о чем-то глубоко задумавшись, и, приложив платок к губам, печальными глазами смотрела на блестящую, спокойную гладь прелестного озера, серебрившегося на солнце. И Зина машинально смотрела туда же и не беспокоила ее.

Наконец Мери глубоко о чем-то вздохнула, отвернулась от окна и сама уже крепко обняла и поцеловала Зину, которая вся вспыхнула, обрадовавшись, что первый сильный порыв горя и слез Мери прошел и что она снова понемногу теперь успокоится.

– Зина, – сказала Мери тихо и как-то стыдливо, – не говори со мной об этом никогда!

– Не буду! – воскликнула Зина стремительно. – Никогда не буду! Я знаю, знаю, – конфузясь и краснея, прибавила она поспешно, – как это тяжело тебе, – никогда не буду!..

Мери грустно улыбнулась ей и, не то благодаря ее, не то прося, молча, одной лаской, простить ей недавнюю резкость, с которой оттолкнула ее в первую минуту, опять крепко и нежно поцеловала ее.

Лицо ее было еще заплакано, но уже спокойно и бесстрастно, как всегда.

Она тщательно и долго мылась потом холодной водой, видимо, боясь, чтобы следы слез не остались и не выдали бы ее. Зина усердно помогала ей, подставляя то воду, то мыло и полотенце.

Наконец следы слез почти совсем исчезли с лица Мери, только глаза ее, чуть-чуть покрасневшие, блестели каким-то мягким, несвойственным им блеском. Она причесалась и оправилась еще немного перед зеркалом к тому времени, когда снизу раздался голос горничной, звавший барышень к столу.

Барышни сошли; Зина побледнела и испугалась, увидев вдруг в числе других и Юрия, пришедшего обедать к Олениным, как, впрочем, это почти всегда бывало по воскресеньям; но Зине почему-то казалось, что сегодня это никак не может быть.

Она с испугом взглянула на Мери, но Мери со спокойной улыбкой подала руку Чемезову и поздоровалась с Ильей Егоровичем, которого еще не видала.

– Ну, как же вы катались? – спросил ее Чемезов, больше для того, чтобы сказать ей что-нибудь; после того вечера, когда он чуть-чуть не сделал ей предложение, говорить с Мери всегда несколько затрудняло его.

– Отлично, – ответила любезно Мери, улыбаясь ему своей холодной, официальной, ничего не говорящей улыбкой, – Николай Ильич предлагал нам потопить нас, но мы отказались.

– Потопить! – засмеялся Чемезов. – Это что-то уж очень страшно; вероятно, дело было уже на берегу?

– Нет, – сказала Мери, тоже смеясь, – это было посреди озера: он, впрочем, предлагал только попробовать.

– Прошу садиться, господа! – обратилась Елена Николаевна к своим гостям.

Все садились, кто где хотел; Чемезов сел подле Мери. Он сам не мог бы отдать себе отчета, почему сделал это. С того знаменательного вечера ему еще не приходилось обедать вместе с ней; но после их встречи сегодня на плоту его как будто опять что-то заинтересовало в ней и невольно влекло.

Мери, по-видимому, спокойно кушала, спокойно отвечала на его вопросы и еще более спокойно выдерживала его взгляд, говоря с ним. Все в ней было полно той ровною, светскою любезностью, под прикрытием которой скрывается полное равнодушие и к тому, с кем говорят, и к тому, о чем говорят, и вряд ли бы, глядя теперь на Мери, кому-нибудь могло бы прийти в голову, какая тяжелая драма только что разыгралась в душе ее.

«Нет, – сказал себе Чемезов, несколько раз пытливо вглядывавшийся в ее бесстрастное, красивое лицо, – в сущности, у нее никогда не было ко мне серьезного чувства, потому что если бы было, то так скоро не прошло бы. Ну что ж, это и лучше, конечно, слава богу».

Но при этой мысли ему вдруг стало как-то грустно, – словно жаль стало какой-то тихой, но бессознательно милой мечты, которую не хотелось терять.

Зина тоже исподтишка тревожно следила за ними и изумлялась, как это Мери может так спокойно есть, говорить и улыбаться с тем самым человеком, из-за которого только что так мучительно рыдала.

И Зина сама так волновалась за свою подругу, что не могла ни есть, ни говорить ни о чем, и на лице ее было такое смущенное и виноватое выражение, что Елена Николаевна, не понимавшая, что с ней, уже несколько раз тревожно взглядывала на сестру.