Но чрез несколько минут лицо Ольги опять оживилось, порозовело, и глаза ее вспыхнули и засмеялись.

– Ведь вот, например, наш Петр Георгиевич Обухов! – заговорила она, совсем неожиданно переходя мыслью от великого вопроса о жизни к Обухову. – Я уверена, что он не только собственной жизни, но, право, даже и солнца никогда не замечал! То есть он, конечно, замечает, когда тепло или холодно, когда идет дождь или ясно, но ровно настолько, чтобы подумать о том, какое пальто надеть: теплое или холодное! А еще менее того он приходил в растроганный восторг по такому поводу. У него ведь и на радости, и на горести причина всегда законная и уважительная! Недолюбливаю я этих людей, у которых на все законная причина; я уверена, что он даже и думает только о вполне законных и уважительных вещах: о службе, о семье, о докладах своему министру, о наградах, о своих почках, о новом платье для жены, о желанной звезде на борт фрака, о винте и изредка, в виде особенно приятного исключения, о поездке за границу на казенный счет или о вечере с его высокопревосходительством! А если бы его спросили, в чем он полагает истинный смысл, долг и радость жизни – он, наверное, подумал бы про себя: быть действительным тайным советником к пятидесяти годам, а если можно, то и еще раньше, и получать тысяч двенадцать оклада и казенную квартиру, – но вслух он, конечно, развил бы свою мысль более пространно и наговорил бы разных туманных, но громких фраз о долге пред государством и правительством, о сознании правильно и добросовестно исполненных возложенных на него обязанностей et cetera, et cetera[15]…

– Бедный Петр Георгиевич! – засмеялся Чемезов. – За что он вдруг к тебе на зубок попался?

– Да и сколько таких Петров Георгиевичей – и особенно у вас в Петербурге!

Чемезов уже не раз замечал, что Ольга в душе сильно недолюбливает Петербург, и это даже огорчало его, потому что если сам он и не питал к нему сильного пристрастия, то, во всяком случае, намеревался, благодаря службе, жить здесь всегда.

– У тебя к Петербургу решительно врожденное предубеждение москвички, – сказал он, – а между тем до сих пор ты от него ничего, кроме самого хорошего, не видала. Принимают тебя здесь каждый раз, что ты играешь, чуть ли не лучше еще, чем даже в Москве, и в Петербурге же и мы с тобой встретились, а ты все его не любишь и бранишь за что-то!

– О, что касается нас с тобой, – воскликнула Ольга убежденно, – то мы с тобой все равно встретились бы, здесь ли, в Москве ли, Козмодемьянске ли или Париже, – но это все равно случилось бы, потому что должно было случиться! Это – судьба!..

– Ну, вставай, судьба моя! – сказал он, засмеявшись, и, подняв ее за руки с сена, отряхнул приставшие к ее платью и волосам сухие травинки.

В воздухе стало еще жарче, почти парило, и с горизонта наползали густые, белые, похожие на огромные клубы взбитого мыла облака; дышать становилось все трудней, и только с речки тянуло еще свежей прохладой. Им обоим захотелось пить; они спустились к ручью, который в этом месте расширялся и полукруглой лентой огибал ту самую поляну, на которой они только что отдыхали, и, наклонившись над водой, руками черпали студеную, приятно леденившую их воду и с жадностью пили ее.

Ольга вымыла себе лицо и, обтерев его своим шелковым мягким шарфом, опустила руки в воду и играла ею, любуясь, как она быстро прорывается сквозь ее пальцы.

Она нарвала себе незабудок и приколола их на грудь и в волосы; с этой освеженной кожей на лице и букетами нежных голубых цветов в волосах она казалась совсем еще молодой девушкой. Холодная освежающая вода невольно согнала с них ленивую истому, и им обоим хотелось теперь как-нибудь дурачиться, бегать и возиться, и, когда Чемезов, рвавший для нее желтые кувшинки и незабудки, подошел к Ольге, она быстро зачерпнула воды и обрызнула его всего холодными, ярко блеснувшими на солнце, каплями ее.

– А! – крикнул он, схватывая ее за руки и крепко сжимая их. – Так ты так! Ну хорошо же! – И, держа ее одной рукой за талию, он хотел тоже обрызгать ее, но она с хохотом вырвалась от него и спрятала свое лицо, и хотя он был вдвое сильнее ее, но ему трудно было совладать с ней, потому что чисто по-женски она извивалась вся в его руках и выскальзывала от него внезапно в ту самую минуту, когда он думал, что уже одолел ее.

Но наконец ему удалось схватить ее так, что она не могла уже больше ни двигаться, ни вырываться и только смеялась, беспомощно упав пред ним на землю, вся раскрасневшаяся и запыхавшаяся от борьбы. Волосы ее растрепались, незабудки рассыпались, но она ничего не замечала и только смеялась; все лицо ее пылало жарким румянцем, глаза блистали, и во всей в ней было столько жизни и прелести, что Чемезов невольно выпустил ее руки и жарко поцеловал ее в алые горячие губы.