Был жаркий июльский полдень. Чемезов пришел за Ольгой и позвал ее гулять. Он любил в свободные дни уезжать или уходить вдвоем с Ольгой куда-нибудь за несколько верст, в какой-нибудь дальний лес или деревушку, куда они заходили отдохнуть и напиться молока.

Они пошли не по дороге, а прямо чрез небольшой лесок, пробираясь по кочкам его мягкой, покрытой кудрявым мхом земли.

На Ольге было светлое летнее платье, ярким светло-голубым пятном мелькавшее среди темной зелени леса, и белый легкий шарф на голове, которым она прикрывалась от солнца вместо зонтика. День был чудный, и воздух, напоенный запахом смолистых сосен и только что скошенного сена, точно струился весь в прозрачной чистоте. Все листья на деревьях и кустарниках, казалось, застыли в какой-то неге и истоме этого полуденного июльского зноя. Только ручей, берегом которого они шли, холодный и прозрачный, громко журчал, пробираясь между камнями, да масса стрекоз и бабочек носились повсюду, рея над кустами ярких незабудок, усеявших его берега. Трава стрекотала кузнечиками, где-то невидимо спрятавшимися в ней, но птицы примолкли, и только вдали куковала лениво кукушка.

Дорожка по ручью бежала такой узкой тропинкой, что им нельзя было идти рядом; ветви деревьев и кустов поминутно задевали их по платью и лицу, заграждая им дорогу, и они шли друг за другом, цепляясь за них и отстраняя их руками.

– Вот, – сказал Чемезов, оборачиваясь к Ольге, – сейчас дойдем до этой вон лужайки и отдохнем там на сене.

Она молча с улыбкой кивнула ему из-под своего белого шарфа, тень от которого падала на ее красивые брови.

Ольга немножко устала, и лицо ее, казавшееся смуглым от загара, разгорелось ярким румянцем от зноя и ходьбы.

Дорожка стала пошире, и Чемезов остановился на секунду, поджидая ее.

– Ну, – сказал он, показывая на один из стогов сена, – вон к тому стогу, кто скорей!

Она засмеялась несколько нерешительно и насмешливо, точно ей казалось смешным бегать наперегонки в их годы, от чего она уже так давно отвыкла. Но, увидев, что он побежал, невольно побежала вслед за ним, и легкость и быстрота молодой девушки как будто снова вернулись к ней, и ей нравилось бежать так, не чувствуя шагов своих, навстречу теплому, чуть поднимаемому ею ветру, который жужжал в ушах ее и обвевал ей горячие щеки.

Чемезов далеко обогнал ее, и когда она добежала и, слегка запыхавшись и смеясь, бросилась на сено, Чемезов уже разлегся, дожидаясь ее.

– Что, – сказал он, целуя ее влажную шею, – отвыкла, запыхалась?.. Забыла, как, бывало, девчонкой в Кунцеве бегала?

– Жарко! – сказала она с ленивой истомой, все еще дыша немного тяжело и порывисто после своего бега. Она закинула руки за шею и молча, с какой-то блаженной улыбкой, полузакрыла глаза. Легкий шарф сполз с ее головы, и волосы, заплетенные в толстую косу и заложенные низко на затылке, растрепались и прилипли отдельными вьющимися прядочками к влажной коже ее на лбу и на висках.

Расположившись на сене, они оба молча смотрели на темно-синюю, яркую до боли высь небес, расстилавшуюся над их головами. Легкие, перистые облачка медленно плыли и таяли в ней, и все кругом было залито солнцем.

– Вот это лучше, чем на вокзале или на музыке! – сказал Чемезов, с наслаждением всею грудью вдыхая в себя свежий запах только что скошенного сена.

Ему были особенно противны эти вечные прогулки на вокзал и на музыку, куда Милочка беспрестанно тянула Ольгу.

Ольга улыбнулась, угадывая, почему Чемезов заговорил так, но ничего не ответила. По ней точно разлилась какая-то сладкая, ленивая истома, и ей не хотелось ни говорить, ни думать; она только молча, с застывшей на лице улыбкой, смотрела кругом, машинально прислушиваясь, как в траве стрекотали тысячи кузнечиков, наполняя воздух тоже своей своеобразной музыкой.

Чемезов взял ее открытую до локтя руку и положил к себе на грудь. Он смотрел на ее раскинувшуюся в бессознательной грации молодую, сильную фигуру, на ее темные брови и ресницы, из-под которых слабо тлевшим огоньком мерцали прекрасные глаза ее, на ее пышный, алый, полуоткрытый рот – и невольно любовался этой свежей, так пышно распустившейся теперь красотой.

Ольга молча, с блуждающей улыбкой, переводила глаза с неба на него и с него на даль, и улыбалась точно и ему, и небу, и этой дали, и всему, что ловил ее взор.

– Знаешь, – заговорила она, вдруг слегка приподнимаясь, – меня порой охватывает такое чудное, такое жизнерадостное чувство! Я вдруг точно чувствовать начинаю, что живу! Обыкновенно живешь и не думаешь об этом, даже не замечаешь этого совсем, но зато иногда вдруг что-то налетит, точно просветление какое-то! И такой восторг, такая радость тебя наполнит, и откуда-то вдруг такую силу, такую мощь в груди почувствуешь, что, кажется, горы сдвинул бы, поднялся бы куда-то высоко-высоко! Точно весь мир вдруг солнцем зальется! И все, все тогда: и этот мир, и это солнце, и люди, и счастье, и все-все – мое, каждая былинка – моя! О, жизнь, жизнь! – воскликнула она, – что лучше тебя?! – И она вскочила, с ярко блистающими глазами, во весь рост и, широко протянув пред собой руки, жадно вдыхала всей своей сильной, молодой, горячей грудью воздух жизни, словно наслаждаясь тем, что дышит им, и точно желая объять весь этот мир, который так любила и который расстилался пред ней теперь, действительно весь залитый солнцем, жизнью и радостью.

– Это доказывает только, как в тебе самой еще много жизни и молодости! – невольно любуясь ею, сказал Чемезов. – Ты вся отражаешь в себе то впечатление, которое в данную минуту действует на тебя, и в этом-то и есть, быть может, сила твоего таланта и твоего очарования! Но в мои годы этого почти уже не бывает, – продолжал он задумчиво, – такую радость от сознания собственного бытия может давать только или молодость, или природа, или исключительно одаренная натура. А в этих больших городах жизнь всегда складывается так противоестественно, что природы мы почти не видим, а молодость, а с нею и сила, и восприимчивость чувств и впечатлений притупляется гораздо скорее, чем у людей, живущих в непосредственных сношениях с этой природой. К тому же у всех у нас жизнь идет слишком нервно и страшно быстро, и в то же время мы так наполняем ее бесконечными мелочами и искусственными развлечениями, что смысл целого почти совсем исчезает в них, и мы теряем о нем всякое представление, а впечатления дробятся, извращаются, пока наконец не исчезнет к ним и самая способность.

– О да, ты прав, я сама это замечала! Бывало, случалось мне живать в деревне, или в горах на Кавказе, или где-нибудь подле моря – и как-то совсем иначе начинаешь и чувствовать, и думать! Бывало, помню, в Крыму выйдешь иногда ночью на балкон к морю, и стоишь! Такая тишина кругом, только волны плещутся, да кипарисы тихо покачиваются, а небо темное, глубокое, и мириады звезд в нем горят… И такое странное чувство поднимется в душе – не восторг, не жизнерадостность эта, что вот сейчас у меня были, а что-то другое, такое торжественное и спокойное, точно к чему-то великому и таинственному приближаешься, точно что-то постигать начинаешь… А приедешь в Москву, начнется опять та же жизнь в стенах да на улицах и разные репетиции, объяснения, истории, визиты, сплетни, портнихи, ссоры, тройки, – и ничего уже таинственного не постигаешь, ни к чему великому не приближаешься, а думаешь только о том, как бы портниха платье не испортила да как бы Веригиной моей бы роли не отдали. О боже мой, боже мой! – воскликнула она почти с ужасом. – Если только после смерти остается сознание прожитой жизни, то скольких из нас будут мучить бесплодные сожаления о том, что так уродовали свою жизнь здесь.

– Вот видишь, – сказал Чемезов, – до чего ты непоследовательна и до чего быстро, даже независимо от тебя самой, сменяются в тебе все впечатления! Не ты ли пять минут назад на этом самом месте, радовалась и восхищалась этой самой жизнью, а теперь ты говоришь о ней уже почти с горечью и разочарованием!

– О нет! – перебила Ольга быстро. – Не жизнью, совсем не жизнью, а только теми условиями, неправильными и противоестественными, в которые большею частью мы ее ставим. Сама по себе жизнь всегда прекрасна, хотя бы уже потому, что она есть часть чего-то великого, божественного и вечного! Жизнь – да ведь это же мы сами и в то же время весь мир, все человечество, и это небо и поля, и это солнце, и ты, и я, и наша любовь, и вон та песня, что доносится оттуда, – все, все это – жизнь, одна, общая, великая, прекрасная и бесконечная жизнь! И в то же время все это я сама, потому что пока я тут, в этом мире, все во мне и для меня, и я во всем и для всего, и все это так сливается с моим собственным существованием, что почти невозможно разграничить, где кончаюсь «я» и начинается мир! Порой мне кажется немыслимым и невозможным, чтобы все это могло существовать и без меня, когда-то после, когда меня уже не будет, точно так же, как кажется немыслимым и существование самой себя где-то потом, помимо всего этого и без этого! О, ужасно, ужасно!.. – прошептала она, бледнея, и, содрогнувшись, закрыла руками лицо, точно почувствовав уже на себе этот страшный, непостижимый, все уничтожающий холод смерти…

А Чемезов смотрел на ее полную прелести и жизни фигуру, на стога только что скошенного сена, разбросанного по залитой солнцем лужайке, на молоденький лесок берез и сосен, окружавший их, на мелкие перистые облачка, таявшие в светлой лазури небес, на быструю узкую речку, от которой тянуло свежим холодком воды, – и во всем этом казалось столько бесконечной жизни, и все это в эту минуту так действительно сливалось с ними, с их собственною жизнью, с их любовью в одну общую природу, что и ему тоже стало казаться невозможным продолжение всего этого в такой вечной, спокойной красоте, когда сами они уже исчезнут куда-то, куда еще не мог проникнуть ни их разум, ни залететь воображение…

сказал он тихо, невольно вспоминая эти прекрасные стихи…

И оба они несколько минут просидели молча, думая каждый про себя о том неизбежном и загадочном, что, несмотря на всю радость, счастье и жизнь, в такой полноте окружавшую их теперь, все-таки неумолимо предстояло им где-то в будущем… И где? Когда?.. Быть может, в минуту большого счастья и любви к этой жизни…