Пелагея Семеновна и Варенька, не бывавшие никогда в Петербурге, очень интересовались им и с любопытством глядели на мелькавшие мимо дома и улицы.

Из серенького, низко нависшего неба моросил мелкий, как пыль, дождь, напоминавший скорее октябрь, чем март.

– И погода же здесь! – печально и неодобрительно покачивая головой, сказала Пелагея Семеновна. – Да и церквей-то тут совсем, кажется, нет! Едем, едем – всего одну церковь еще проехали; тут и Богу-то сходить помолиться, пожалуй, некуда будет!

– Да тут и не молятся, тут ведь все немцы живут! – сказала язвительно Настасья, всеми силами души ненавидевшая теперь Петербург.

– Вот и я на старости лет в немцы попала! – с сокрушением вздыхая, проговорила Пелагея Семеновна.

Но непредубежденным Вареньке и маленькому Сереже Петербург очень нравился. Сережа с восторгом рассматривал мелькавшие мимо вывески, людей и лошадей, воображая, кажется, что они тут совсем другие, чем были у них в Москве.

Марфе Петербург, по-видимому, тоже очень нравился, потому что она поминутно перегибалась чрез козлы к их окну и, стуча в него, на что-то показывала им головой и руками и о чем-то громко кричала, чего за грохотом колес нельзя было разобрать.

Когда они подъехали к великолепному подъезду их квартиры и важный швейцар со строгой и внушительной физиономией, походивший более на какого-нибудь начальника отделения, чем на простого швейцара, увидел их неуклюжий рыдван с возвышающейся вдобавок на козлах толстой Марфой, он пришел в полное изумление и в первую минуту даже не мог, кажется, сообразить, нужно ему высаживать подобных господ или они и сами вылезут.

Но, увидев в окне лицо Ольги, к которой за ее щедрые «на чай» чувствовал уже некоторое уважение, он с почтительным удивлением бросился к дверцам рыдвана и ловко распахнул их.

– Неужто же это сюда? – удивилась, в свою очередь, Пелагея Семеновна, увидавши великолепный подъезд и внушительного швейцара.

– Сюда, мама, сюда! – сказала Ольга, предчувствуя не без тревоги, что чем дальше, тем больше будет возрастать удивление матери.

Но Пелагея Семеновна все еще не верила и не решалась выйти.

– Неужто же и лестница эта наша? – спросила она опять недоверчиво.

Ольга засмеялась и покраснела. Ей было и смешно, и совестно немножко пред своим важным швейцаром, который с безмолвным спокойствием ожидал, когда Пелагея Семеновна решится наконец поверить и вылезть.

– Ну, так вылезай, Сереженька! – сказала она внуку. – Прими, любезный, мальчика; да захвати вот эти корзиночки тоже; только ты, смотри, осторожнее, не побей еще – тут у нас банки с вареньем и грибками. Да вот и кота заодно прихвати, да не выпусти его, смотри, из рук-то, а то он за дорогу-то одичал сильно – как бы не убег еще.

– Слушаю-с, – сказал швейцар с достоинством на лице и с негодованием в душе и, забрав корзинки с вареньем и щетинившегося на него огромного серого кота, хотел уже идти, как вдруг Марфа остановила его.

– Эй, служивый! – закричала она ему заигрывающим тоном. – Подсоби-ка и мне, милый человек! А то на козлы-то я взгромоздилась, а слезать стану, все узлы свои, пожалуй, порастеряю!

Но швейцар, считавший, очевидно, уже слишком унизительным для своего достоинства снимать с козел, на смех всей улице, какую-то толстую деревенскую бабу, притворился, что не слышит ее, и поспешно скрылся в подъезд.

Ольга побежала вперед, Милочка и Ардальон Михайлович уже приехали, и их коляска с красивым, ухмылявшимся себе в бороду кучером стояла тут же.

Пелагея Семеновна с образами в руках, которые всю дорогу везла собственноручно и никому не хотела доверить, медленно, с одышкой поднималась по лестнице и с каким-то огорчением поглядывала на цветы, статуи и зеркала, украшавшие ее.

– Вот так лестница! Ай да шик! – кричала с одобрением Марфа, поднимаясь следом за ней. – Царская, да и только! Нашего брата по такой-то лестнице, пожалуй, и пущать не станут!

Но Настасья была сумрачна и поднималась молча, с недовольным и пренебрежительным видом.

Войдя в переднюю, Пелагея Семеновна прежде всего перекрестилась и низко поклонилась на все стороны.

– Это что же комната-то пустая стоит? – удивилась она, увидев пустую залу. – И образов поставить не на что!

– Эта, мама, еще не готова, мы ее потом отделаем; дайте я образа́ к вам в спальню снесу! – сказала Ольга, бережно принимая их из рук матери.

– Ну, Пелагея Семеновна, какая квартира! – с восторгом встретил ее Ардальон Михайлович, от удовольствия даже целуя кончики своих пальцев.

– Что-то уж, кажись, больно роскошеств в ней разных много! – недоверчиво сказала Пелагея Семеновна.

Но Милочка, заранее оскорбляясь всяким неодобрением своей находке, обиделась на мать за такой отзыв.

– Ну, мама! – воскликнула она с неудовольствием. – Уж вы начали!

Пелагея Семеновна пошла осматривать другие комнаты, но чем дальше она шла, тем удивление и огорчение ее, как и предчувствовала Ольга, делались все больше и сильнее.

Она только ахнула, увидев плюшевую гостиную, а войдя в столовую, даже и не поняла сразу, что это такое, и, благодаря ее цветным окнам, чуть было не приняла ее за какую-то молельную.

– Да как же тут обедать-то? – спрашивала она с недоумением. – Ведь темно совсем!

Зато Ардальон Михайлович был от всего в восторге и объявил, что и в своей столовой непременно введет подобные же стекла.

Вареньке тоже, за исключением ее собственной комнаты, темной и неприятной, все очень нравилось, а пустую залу она даже особенно одобрила.

– Петь будет удобно, – решила она своим равнодушным голосом, – в нашей московской никакого резонанса не было!

Как Милочка с Варенькой и Ардальон Михайлович ни уверяли Пелагею Семеновну, что квартира прекрасна, она не верила и не сдавалась им.

– Ничего в ней нет прекрасного, – говорила она с огорчением, – ни в ней чуланчиков, ни закоулочков каких, ни шкафиков, ничего нет! Куда что вставить, не придумаешь! То ли дело наша-то московская была – там каждой вещи свое место было!

– Ну уж теперь вечно будет chez nous à Moscou[12]! – сказала Ольга, смеясь и целуя огорченную мать. Но Милочка совсем обиделась и рассердилась.

– Ну, мама, – сказала она, презрительно пожимая плечами, – вы совсем какая-то особенная! Люди, нанимая квартиру, о комнатах думают, а вы – о чуланчиках!

– Да, а ты бы как думала? Без чуланчиков-то, милая, тоже никак не обойдешься.

– Ну, кто же вас знал! Вперед так и будем искать не квартиру, а чуланчики, – сказала Милочка, окончательно обидевшись.

Между тем Аграфена, ехавшая на извозчике с вещами, уже приехала, а Бориса все еще не было, и Пелагея Семеновна стала уже беспокоиться о нем, боясь, как бы он в чужом городе не заблудился на первый раз. Но Ардальон Михайлович успокаивал ее, уверяя, что в Петербурге, да еще на лихаче, заблудиться мудрено, а Борис просто пожелал, верно, сначала ознакомиться с достопримечательностями города и велел поэтому своему лихачу возить себя по лучшим ресторанам.

Пока накрывали завтрак, Пелагея Семеновна решила разобрать немного свои узлы и сундуки; но оказалось, что все ключи остались у Бориса и без него нельзя было раскрыть ни одного чемодана. Впрочем, оказалось также, что если бы даже ключи и были здесь, то развешивать платья и раскладывать по местам белье и разные вещи все равно было бы нельзя, потому что комодов и шкафов, за исключением Ольгиных, почти не было.

И Милочка, и Ольга совсем упустили их из вида и, покупая разные изящные этажерочки и тумбочки, совсем забыли об этих глупых шкафах и комодах.

– Ну, уж не ожидала я этого! Всякой дряни накупили, а чего нужного и нет ничего! – сказала Пелагея Семеновна, не на шутку рассердившись наконец на дочерей. – Как тут и жить будем? Просто руки опускаются!

– И, сударыня, ничего, проживем как-нибудь! – утешала ее Марфа, которая, подоткнув подол, весело летала по всей квартире с такими узлами и сундуками на своей широкой могучей спине, которые, казалось, только доброму мужику были бы под силу.

Завтрак для этого дня готовила Милочкина кухарка, полная, солидная особа, в наплоенном белом переднике и кружевном фаншоне на голове, со снисходительным презрением оглядывавшая новых господ.

Узнав, что Марфа здесь будет кухаркой, она долго не могла прийти в себя от изумления.

– А я думала, что они так, на место кухонного мужика будут! – сказала она с жеманной усмешкой, удивляясь, как это у такой деликатной барыни, как ее Людмила Львовна, такие «неотесанные родственники»!

К завтраку, совсем неожиданно, приехала Глафира Львовна, привезшая на новоселье сладкий пирог. Пелагея Семеновна обрадовалась ей, но уже не заплакала, как плакала час тому назад, увидавшись с Милочкой и Ольгой. Она давно отвыкла от своей старшей дочери и, казалось, даже не верила порой, что эта важная, серьезная барыня – ее собственная дочь.

Тем не менее ее очень тронула такая внимательность с ее стороны, и она, в свою очередь, старалась быть с ней как можно ласковее; но почему-то это плохо выходило у нее, и, сознавая это, должно быть, Пелагея Семеновна только хуже еще смущалась и окончательно сбивалась с того простого искреннего тона, который был ей так свойствен, когда она не думала о нем.

Глафира Львовна делала вид, что ничего не замечает, и, против обыкновения, была очень любезна и с матерью, и с сестрами, и даже Милочку и Ардальона Михайловича, встреча с которыми, в сущности, шокировала ее, удостоила своим разговором.

В душе она была немало удивлена роскошной квартирой и обстановкой Леонтьевых и мысленно не могла не осуждать этого, обвиняя их, по своему обыкновению, в мотовстве и безалаберности, но высказывать это, раз что они не просили у нее для этого денег, не считала своей обязанностью, не желая вообще вмешиваться в их дела.

Завтракать сели в знаменитой столовой, в которой, благодаря цветным стеклам, в этот серенький день было так темно, что, несмотря на первый час дня, пришлось зажечь лампу, тоже очень красивую и мудреную, с огромной усовершенствованной горелкой, которую Марфа сейчас же тут и сломала.

– Ну, mesdames, – сказал Ардальон Михайлович, зажигая вместо испорченной великолепной лампы какую-то маленькую, наскоро принесенную из кухни, – мы теперь на бивуаках и будем совершать нашу трапезу по-походному! A la guerre comme à la guerre[13].

Милочке и Ольге очень нравилась эта походная суета. Их забавляла и эта кухонная коптившая лампа, и деликатное изумление Милочкиной кухарки и Ольгиного швейцара, и одичавший за дорогу кот Яшка, который от испуга, никого не узнавая, бегал, задравши ощетинившийся хвост, по всей квартире, и поминутно, к полному восторгу маленького Сережи, который визгом и криком только хуже запугивал его, попадался под ноги то одному, то другому.

Обе они были в том дурашливом настроении, которое нападало на них порой, и искренне хохотали над собственным положением.

«Как можно жить в такой безалаберщине», – думала, глядя на них, Глафира Львовна, удивлявшаяся тому, что сестры только смеются и шутят над этим.

Ардальон Михайлович тоже был очень мил и весел и так смешил дам рассказами об их дорожных приключениях, что даже Глафира Львовна невольно смеялась.

– Нет, это что еще! – рассказывал он им. – Тут все это значительно уже устроилось и успокоилось, а вы вообразите себе только, что там, в Москве, было! Приезжаю я, например, на вокзал и вижу – что за публика! Какие-то барышни-консерваторочки, разные старички-генералы, весь московский театр налицо – и тут же какие-то вахтера, дворники, солдаты, кухарки, ребята всех возрастов, начиная чуть не с новорожденного! И все это почему-то плачет, целуется, обнимается, голосит. Гвалт, давка – невообразимые! И заметьте, только подле нашего вагона! Оказывается, что все это провожатые наших дам. Начиная от Пелагеи Семеновны и кончая Марфой – всех провожают! А с этими дамами что я вытерпел только, так вы и представить себе даже не можете! Пелагея Семеновна плачет, Настасья рыдает, Марфа – та, несчастная, там в кучера какого-то влюблена была – совсем уж белугой ревет, Аграфена голосит! Того и гляди, от волнения чувств под поезд еще которая-нибудь попадет. Насилу, насилу рассадил их всех по местам! Да и то ведь еще не сидят! Одну посажу – другая, гляжу, выскочила; ту втащу – третья нейдет; просто голова кругом пошла, сам уж ничего не понимаю! Потом на каждой станции пересчитываю чуть не по пальцам, как дамы – пакетики: Пелагея Семеновна раз; Варенька два; Борис – за тем ведь тоже нужен глаз да глаз: вот далеко ли, например, от вокзала до Николаевской, а и то уж пропасть умудрился! – так Борис три; Сережа четыре; Настасья пять; Марфа, Аграфена, кот Яшка! Птица с клеткой! Фу-ты, господи, чуть головы не потерял, вдобавок все это плачет, чего-то боится и на меня же еще жалуется! Пелагея Семеновна – зачем Ольгу Львовну не отговорил; Марфа – зачем от ее кучера увез; Борис – зачем на каждой остановке пить не даю! Одна Варенька сидит себе молодцом, тихо, чинно, благородно, ни на кого не жалуется, ни о ком не плачет. В ней одной вся моя помощь и утешение только и были! Но зато вы, mesdames, не можете теперь, по крайней мере, жаловаться! Довез всех в целости и невредимости. Где тут Ольге Львовне было бы справиться; я и то едва цел остался, а ее и вовсе бы затормошили!

Ольга и Милочка хохотали до упаду, слушая его; но Пелагея Семеновна и Настасья немножко обижались на своего любимца. Однако переезд их действительно был полон столькими курьезными приключениями, что они и сами, вспоминая его теперь, когда все кончилось благополучно, невольно смеялись и подтрунивали друг над другом.

После завтрака Глафира Львовна, только присутствовавшая при нем, вскоре уехала.

– Где же, однако, ваш Борис? – спросила она на прощанье, не удержавшись от того, чтобы не сделать матери маленькой неприятности.

– Ах, уж и не говори! – сказала Пелагея Семеновна, безнадежно махая рукой.

– Я вам говорю, – воскликнул смеясь Ардальон Михайлович, – что он теперь наверное петербургские рестораны обозревает! Пожалуйста, не беспокойтесь о нем: он отлично позавтракает где-нибудь!

– Привези же деток как-нибудь! – прощаясь с дочерью, сказала Пелагея Семеновна, считавшая своим долгом сказать эту фразу, но, к своему большому огорчению, не чувствовавшая, в сущности, этого желания в душе.

– Непременно, непременно! – отвечала Глафира Львовна, подумав, что, к сожалению, теперь это действительно придется делать раза два-три в год, но отнюдь не чаще, чтобы не подвергать детей встречам с подобными тетушками, как Милочка, и с такими дядюшками, как Борис.

– Она сегодня была очень милостива! – насмешливо сказала Милочка, когда сестра уехала, – но все-таки же пренеприятная особа; а про Бориса она наверное нарочно спросила! Право, я не признаю ее сестрой, она точно совсем нам чужая!

– Да, – сказала Ольга, – она нам не ко двору; впрочем, вряд ли мы будем часто видаться! Может быть, это нехорошо, но я всегда как-то позабываю о ее существовании.

Вскоре после Глафиры уехали и Милочка с Ардальоном Михайловичем, которые, впрочем, вечером должны были приехать опять.

– Ну вот, мама, вы и в Петербурге! – сказала Ольга, обнимая мать, когда все разъехались и они остались одни.

Пелагея Семеновна, вспомнив об этом, хотела опять заплакать, но удержалась, чтобы не огорчать дочь.

– В Петербурге-то в Петербурге, – согласилась она, смотря печально через окно на широкую, незнакомую ей улицу, так не похожую на ту, которую она привыкла видеть из своих окон в Москве, – а вот только… хорошо ли жить-то здесь будет?..

Ольга задумалась и тоже невольно взглянула по направлению ее взгляда. И вдруг ей тоже все это – и эта улица, с огромным серым домом напротив, и их квартира, и эта плюшевая гостиная, и даже самая та жизнь, такая новая и непривычная им еще, которая должна была теперь начаться, – показались такими странными и чуждыми, что ей невольно стало как-то жутко и страшно на душе…

«Да, – подумала она, – вот я все это сделала, а что-то еще из этого выйдет?..»

– Ну что ж, – сказала она задумчиво не то матери, не то самой себе, – поживем, увидим!