На другой день Ольга и Милочка поехали на вокзал встречать семью.

Пелагея Семеновна везла с собой почти весь дом. Она не без основания предчувствовала, что в Петербурге им не скоро будет найти подходящую для них прислугу, и потому везла с собой не только Настасью, но и прачку, и кухарку Марфу – веселую толстую рыжую бабу, пользовавшуюся большим успехом у всех соседних дворников и кучеров, но поразившую стыдом и ужасом бедную Милочку, совсем сконфузившуюся, когда она увидела, как все эти дамы стали вылезать из вагона.

Пелагея Семеновна, никогда никуда не ездившая, страшно боялась, как бы кто-нибудь из ее домочадцев не свалился под поезд или не остался бы на какой-нибудь станции; она так волновалась все время, несмотря на благоразумные уговоры Ардальона Михайловича, и так простодушно, откровенно высказывала это волнение, что возбудила всеобщее любопытство и участие своих соседей.

К концу дороги она со всеми перезнакомилась, а с некоторыми так даже подружилась, что уже звала к себе в Петербург в гости, тут же рассказывая им заодно, кто она, куда едет, и при этом опять немножко плакала и жаловалась на свою судьбу и на дочку, заставляющую ее на старости лет так тревожиться.

Ардальон Михайлович ехал в другом вагоне первого класса, куда ни за что не захотела сесть Пелагея Семеновна.

– И во втором очень даже прекрасно! – говорила она, к тайному удовольствию Ардальона Михайловича, которому уже надоело с ней возиться, и перспектива находиться целые сутки в обществе всех этих Сереженек, Боречек, Матрен, Настасий и tutti quanti несколько пугала его.

Но он часто приходил к ним в вагон «посидеть» и почти на каждой станции приносил ей то фруктов, то каких-нибудь пирожков и бутербродов и вообще был так внимателен и предупредителен, что Пелагея Семеновна еще больше полюбила его, видя в нем чуть не Провидение Господне, посланное ей в тяжелые дни.

Чем ближе подходил поезд к Петербургу, тем больше волновалась Пелагея Семеновна.

– Вот, – говорила она печально своим соседям, – всю жизнь в Москве прожила, а помереть-то, видно, в Петербурге придется! – Но ее все утешали, пророча пятьдесят лет жизни и то, что она еще, бог даст, и в Москву, пожалуй, вернется.

– Ах, дай-то бог, дай-то бог! – радостно говорила она, утешаясь даже и этой неверной надеждой. – Но только не верится уж этому как-то! Да что же это: едем, едем, и все только одни трубы видать! – восклицала она чрез минуту нетерпеливо и снова припадала к окну. – Варенька, да ты бы спросила, милая, у кондуктора, скоро ли приедем-то?

– Скоро, скоро, почтеннейшая Пелагея Семеновна! – утешал ее Ардальон Михайлович. – Еще четверть часа, и мы в Петербурге!

– Ах, дай-то господи, уж доехать бы поскорей, а то все сердце не на месте, все думается, доедем ли благополучно-то, как бы беды еще какой не случилось!

– Ну да тут и пешком уж недалече дойти будет! – говорил, смеясь, какой-то пожилой купец, как оказалось, большой любитель театра и Ольгин поклонник и потому все время очень заботившийся о Леонтьевой. – В лучшем виде прогуляетесь! – шутил он. – Так-то, пожалуй, даже еще и занятнее будет.

Но поезд, пыхтя и отдуваясь, точно устав от долгого пути, вкатился наконец под высокий стеклянный навес вокзала вполне благополучно, и в окно вагона мелькнули в толпе других лица Ольги и Милочки.

Увидев дочерей, Пелагея Семеновна радостно перекрестилась, заплакала и так легко и быстро выскочила из вагона, как в ее годы трудно было даже и ожидать. Она бросилась к ним, целуя их, плача и обнимая так, что казалось, не видалась с ними целые годы.

Дорожные соседи Пелагеи Семеновны наскоро прощались с ней, обмениваясь последними любезностями и пожеланиями, и она на радостях всех благодарила, целовала и опять звала к себе в гости.

Ардальон Михайлович хлопотал возле носильщиков, которые ни от кого не могли добиться толку и узнать, какие узлы и корзины леонтьевские и какие не ихние.

Наконец все было устроено, и Ардальон Михайлович звал скорее своих дам садиться в карету, дожидавшуюся их у подъезда, но Пелагея Семеновна, не выпускавшая из одной руки маленького Сережу, а из другой – обернутых в чистое полотенце образов, все беспокоилась, не забыли ли еще чего-нибудь в вагоне, и хотела непременно послать туда еще раз нагруженную всякими узлами Марфу посмотреть, все ли взято.

Но Ардальон Михайлович уверял ее, что все взято, и упрашивал только скорее садиться в карету.

– Ну хорошо, хорошо, голубчик! – говорила покорно, но все еще тревожно Пелагея Семеновна. – Только уж вы, родной, присмотрите за всем хорошенько! А вы, Марфа, Аграфена, не отставайте же смотрите! Держитесь крепче друг за дружку, а то еще в толпе-то как бы не растеряться, помилуй бог!

Но толстая Марфа, желавшая разыграть перед носильщиками столичную особу, бесцеремонно успокоила ее.

– Зачем теряться! – кричала она своим зычным голосом, не без кокетства ухмыляясь и подмигивая теснившемуся кругом народу. – Слава те господи, не из деревни, чай, приехали; Москва-то, почитай, еще почище Питера будет, да и то не терялись! Неси, неси, милый человек; небось не потеряемся, не маленькие! Найдем дорогу, а коли что, так и добрые люди покажут; язык-то, сказывают, до Киева доведет!

– Господи, мама! – с ужасом воскликнула Милочка, замечая, как все на них оглядываются и улыбаются. – И к чему вы только этих уродов с собой еще привезли! Точно их здесь мало! Таких идиоток сколько угодно везде можете найти!

– Да что ты, Милочка! – удивилась Пелагея Семеновна, не понимая, почему это ее Марфа и Аграфена стали вдруг уродами и идиотками. – Они мне верные слуги, сколько лет уж живут, я без них как без рук была бы!

Наконец кое-как расселись по экипажам.

Пелагея Семеновна села с Ольгой, Варенькой и Настасьей в огромную, тут же наскоро нанятую для них носильщиком извозчичью карету, а Дарья, навьюченная узлами, взгромоздилась на козлы.

Бориса хотели отправить вместе с Аграфеной на одном извозчике, но он, оскорбившись таким предложением, вскочил на первого попавшегося лихача, так важно крикнул ему: «На Николаевскую!» – как будто бы был истый петербуржец и знал его не хуже Марфы.

– Поедемте, ради бога, скорее! – сказала Милочка Ардальону Михайловичу, торопливо садясь в свою элегантную коляску. – Нет, это просто скандал! – воскликнула она с полным отчаянием и негодованием. – Если бы я знала, ни за что не поехала бы встречать! Нет, я уверена, что все мы завтра же в карикатуру попадем!

– А что там было! – засмеялся Ардальон Михайлович, вздыхая тоже не без некоторого облегчения. – Я вам потом расскажу, так вы просто умрете со смеху!