Наконец квартира или, вернее сказать, гостиная, столовая и комната Ольги – потому что остальные так и остались почти пустыми – была окончена, и одновременно с этим была получена телеграмма от Ардальона Михайловича, что завтра они выезжают. Тогда Ольга решилась наконец показать Чемезову свою квартиру. Утром она заехала за ним, и они вместе отправились туда.

Она поднималась на лестницу немножко тревожно, но притворялась спокойной и весело шутила с ним той манерой, которую он прозвал в ней «заигрыванием».

– Ну, – сказал он, улыбаясь, – я уж по этой манере вижу, что вы с сестрицей там что-то натворили!..

– Вот вздор какой! «Натворили»! – воскликнула она с шутливо-негодующим видом, – но, конечно, я хотела бы, чтобы все это тебе понравилось! – И она схватила его за руку и быстро, с лукавой улыбкой на лице, вбежала на последние ступени.

– Посмотрим, посмотрим, – сказал он с сомнением, и, так как в эту минуту они уже вошли в переднюю, оклеенную пурпуровыми обоями и увешанную кавказскими портьерами и оленьими рогами, которые, по проекту Милочки, должны были заменять собой обыкновенные вешалки, он остановился и со скептической улыбкой оглядывал ее убранство.

– Ну, – сказал он со смехом, – не могу сказать, чтобы мне это очень нравилось; по-моему, обыкновенная вешалка была бы гораздо удобнее! Ну кому придет в голову вешать сюда шубы?

– Ты ничего не понимаешь! – воскликнула Ольга смеясь, – вешать будет Настя или Марфа, и мы их предупредим, что это не рога, а вешалки.

Зеркало тоже было увешано какой-то кавказской материей, и по обеим сторонам его стояли две темные деревянные статуи молоденьких мальчиков в старогерманском платье; один из них держал в руке высокую лампу, а другой – блюдо для визитных карточек.

– А это чья же выдумка? – спросил Чемезов, насмешливо покачивая головой. – Твоя или сестрицына?

– Общая! – засмеялась Ольга. – Нет, пойдем лучше дальше! – воскликнула она, беря его опять за руку. – А то ты окончательно забракуешь мою переднюю!

Они прошли чрез огромный, поразивший Чемезова своей пустотой – знаменитый Милочкин зал, о котором она уверяла, что он и без мебели великолепен. Но Чемезов этого, по-видимому, не находил и был несколько удивлен тем, что в жилой квартире будет вдруг совсем пустая комната.

Зато гостиная вся была заставлена и даже более, чем то было нужно. Вся в мягкой низенькой пестрой мебели самых оригинальных, причудливых форм и оттенков, с разными этажерочками, шкафчиками, тумбочками, на которых красовалась масса изящных фарфоровых безделушек, она казалась прелестна той модной, игрушечной красотой, которая придает комнате неудобный и даже несколько смешной вид красивой бонбоньерки.

– Боже мой! – сказал Чемезов, нарочно, чтобы подразнить Ольгу. – Сколько вы с сестрицей ухитрились тут всякой дряни наставить!

– Дряни! – воскликнула Ольга полуобиженнополушутя. – Нет, вы, сударь, окончательно ничего не понимаете! Вам и показывать-то, в сущности, не стоило бы! Пойдем, если так, в столовую; там этой «дряни» совсем нет.

Столовая была высокая, длинная комната с одним полукруглым венецианским окном, в которое вместо занавесей были вставлены цветные, разрисованные в древнегерманском вкусе стекла, что было очень эффектно, но от чего комната казалась темной и мрачной. Буфет тоже был в готическом стиле, и стулья, обитые темной кожей с металлическими острыми гвоздиками, вполне подходили к нему.

Чемезову она понравилась больше гостиной, но он невольно подумал, что она слишком богата для Леонтьевых и потому непрактична.

Комната Ольги, обитая светлым резедовым кретоном, с вялыми чайными розами и подобранным в тон ковром, по которому эти розы казались точно рассыпанными под ногами, была проще и уютнее остальных, потому что не имела никаких претензий на эффект и роскошь, и очень понравилась Чемезову, но самый вид всех остальных комнат, из которых только спальня Пелагеи Семеновны была уставлена какой-то темной мебелью, окончательно поразил и даже рассердил Чемезова.

– Позволь, однако, – спросил он с удивлением, – да на чем же они все сидеть тут будут?

– Кто они?

– Как кто, да все твои братья и сестры!

Ольга немножко сконфузилась, потому что и сама сознавала, что на этот раз была к ним довольно-таки маловнимательна, в чем, впрочем, опять была виновата больше Милочка, уверявшая ее, что мальчикам ничего не надо, потому что Павли еще нет, а Борису все равно, лишь бы спать было на чем; что же касается Вариной комнаты и вообще всей этой хозяйственной части, то ее будет уже заводить сама Пелагея Семеновна по собственному желанию и вкусу.

– Ну, я думаю, – заметил Чемезов с неудовольствием, – что Пелагее Семеновне было бы гораздо приятнее приехать на все готовое, а не возиться в первые же дни приезда со всеми этими хлопотами.

Он был недоволен и квартирой, слишком дорогой и неудобной, и обстановкой ее, и собой за то, что, слушаясь Ольги, не вмешивался в это дело и допустил ее устроить все так непрактично, неудобно и дорого.

По его расчету, ей обошлось это не меньше семи-восьми тысяч, а то и больше, и ему это было тем более неприятно, что он сам же невольно подвел ее на такой расход, заставив переехать в Петербург. Когда переезд Ольги решился, он хотел взять половину ее затрат на себя. За последние два года ему удалось сберечь про черный день около двух тысяч, которые он и решил отдать теперь Ольге. Но каждый раз, что он заводил об этом речь, Ольга начинала так волноваться и сердиться, что не давала ему даже высказать этого, и наконец взяла с него слово никогда больше не поднимать разговора о деньгах.

– Помни, – сказала она ему твердо, – что я получаю больше твоего! У меня девять тысяч, кроме бенефиса и гастролей, – этого не мало!

У Чемезова действительно было меньше; то большое жалованье, что он получал теперь, он стал получать всего два года назад, и первое время ему пришлось выплачивать из него кое-какие долги, обзаводиться тоже обстановкой и маленьким хозяйством, и потому теперь, несмотря на то, что он жил очень скромно, он все-таки проживал почти все, что получал, делая треть таких расходов, которые вызывались поневоле его положением по службе.

Хотя Ольга сердилась, когда он заводил речь о деньгах, тем не менее он решил, что со временем постепенно уговорит ее взять от него половину того, во что обошелся ей переезд; но, когда он увидел весь этот плюш, фарфор, ковры, зеркала, в нем невольно поднялось раздражение. Он вовсе не был скуп и охотно помогал всем, кто к нему обращался, а для Ольги готов был отдать последнее. Но деньги давались ему слишком тяжелым трудом, чтобы, тратя их, он не желал бы заботиться о том, на что и куда именно тратит их. Увидев всю эту массу ненужной роскоши в обстановке Ольги, он понял теперь, что его ничтожные две тысячи не оплатят и четвертой части сделанных Ольгой расходов. Правда, он мог занять еще у сестры, но он вообще не любил этого, а занимать у Hélène для Ольги, к которой она сразу отнеслась так недоброжелательно, ему было особенно тяжело и неприятно.

– Ну, я вижу, – сказала Ольга со смущенной улыбкой, засматривая в его нахмуренное лицо, – что нам все это совсем не нравится.

– Да, Ольга, – сказал он серьезно, почти строго, желая, чтобы она раз навсегда поняла его взгляд на эти вещи, и желая также отучить ее от того беспечного мотовства, к которому она была, очевидно, склонна и которое здесь, под влиянием Милочки, могло развиться в ней еще сильнее. – Да, Ольга, – сказал он, – мне это не нравится, потому что все это стоило огромных денег, и притом гораздо больших, чем ты, в сущности, могла бы затратить, сообразуясь с твоими средствами. Все это обошлось очень дорого, а устроено между тем неудобно и безалаберно!

То, что он говорил, была правда, не сознавать которую не могла и Ольга, но все-таки ей было неприятно, что он говорит так.

В семье Леонтьевых никто, за исключением Глафиры Львовны да отчасти еще Вареньки, не умел расчетливо обращаться с деньгами, а Ольга еще менее других. В этом отношении у нее было только одно вполне ясное и непреклонное правило – это никогда и никому не обязываться, но зато со «своими» заработанными деньгами она уже не стеснялась, и они уплывали у нее из рук так незаметно для нее самой, что часто она положительно не могла припомнить, куда девала их. Слова Чемезова немножко задевали ее, как задевается всегда больное место; она уже было вспылила на него, но вспомнила ту ужасную ссору и удержалась.

– Милочка наверное бы сказала, что все это оттого, что у тебя нет «артистического вкуса»! – ответила она шутливо. – Конечно, все это устроено достаточно нелепо и, конечно, в Москве было гораздо уютнее и удобнее, но и это в своем роде тоже недурно. И хотя я уверена, что никогда не буду обедать с аппетитом в этой столовой и никогда не привыкну сидеть в этой гостиной, но… но так просто, как чья-то гостиная и чья-то столовая – они мне очень нравятся. А что касается денег, то это вздор, это совсем не так дорого, как кажется, и потом – что другое, а деньги я всегда заработаю!

– Очень жаль в таком случае, – сказал он сухо, – что ты так легко их зарабатываешь! Для твоей же, значит, пользы было бы лучше, если б они доставались тебе с большим трудом; по крайней мере, ты научилась бы и относиться к ним правильнее, и к своему труду с большим уважением.

По ее лицу мелькнуло нетерпеливое, скучающее выражение; она встала и отошла от него.

– Не будем говорить об этом! – сказала она, нахмуриваясь с тем упрямым враждебным видом, который всегда являлся у нее, когда она подмечала в нем желание переделать ее как-то на свой лад, что оскорбляло ее и против чего ей каждый раз хотелось восставать. – Ты знаешь, в мои годы трудно переделываться… Да я и не желаю этого! – воскликнула она запальчиво, забывая свое решение быть терпеливой и осторожной.

– О-о! – сказал он, смеясь и привлекая ее к себе за руку. – В твои годы! Подумаешь, тебе пятьдесят стукнуло!

Он повернул к себе ее нахмуренное лицо, и Ольга невольно, сквозь нахмуренные еще брови, улыбнулась ему, потому что сердиться на него в ту минуту, когда он ласкал ее, она не могла.

– Знаешь пословицу, – сказала она, полушутя, полухмурясь еще немножко, – горбатого могила исправит; я тоже в этом отношении немножко горбата, и лучше так уж меня и оставить! А главное – полюби нас черненькими, а беленькими нас всяк полюбит!

Они оба засмеялись, хотя в душе были не совсем довольны друг другом, и пословицы, приведенные Ольгой, нисколько не убедили Чемезова, который остался все-таки при своем решении постепенно переделать ее «на свой лад», как говорила Ольга. Ее протесты и гневные вспышки не пугали его; он сознавал, что сила и власть все-таки на его стороне, и не хотел только слишком форсировать.

Когда он уехал на службу, Ольга еще раз уже одна обошла опять всю квартиру, задумчиво останавливаясь в каждой комнате.

Его неодобрение охладило и ее саму, и ей вдруг вся эта квартира, с ее нарядной, эффектной обстановкой стала противна и неприятна.

Она раскаивалась теперь, зачем слушала Милочку и отстраняла Чемезова. Если бы было возможно, она бросила бы теперь и квартиру и мебель и взяла бы другую, которая больше понравилась бы ему и которую они выбрали бы уже вместе. Инстинктивно она каждый раз восставала и сопротивлялась, как восстает и сопротивляется дикий конь, на которого впервые надели узду, против той нравственной ломки, которую, как Ольга чувствовала, Чемезов задумал совершить над ее натурой, но в конце концов невольно уступала и подчинялась ему, находя в этом почти какое-то новое, жуткое наслаждение.

Но переезжать теперь, накануне приезда Пелагеи Семеновны, было, конечно, уже поздно и волей-неволей приходилось оставить все как есть, хотя это не нравилось Чемезову и опротивело самой Ольге.

– Я очень раскаиваюсь, – сказала она Милочке, возвращаясь к ней совсем не в духе, – что так глупо меблировала квартиру! Право, она имеет такой пошлый и глупый вид, что мне совестно будет жить в ней даже!

Милочка изумилась в первую минуту, но потом смекнула, откуда дует ветер, как она мысленно выразилась.

– Ну что ж! – сказала она, саркастически пожимая плечами. – Этого надо было ожидать; я была уверена, что он разочарует тебя!

«Ну, голубушка, как он тебя к ручкам прибрал!» – хотелось ей прибавить, но она удержалась и только подумала это про себя.