Против ожидания, побег Ольги из Москвы в самый день спектакля обошелся гораздо благополучнее, чем она того, в сущности, заслуживала. Конечно, дирекция была очень недовольна и товарищи бранили ее, и вообще самый переход ее на петербургскую сцену имел теперь вид полного разрыва и ссоры за что-то с Москвой и даже точно какого-то странного вызова ей со стороны Ольги.

Но, несмотря на все это и даже на новую грозную статью «Московских известий», которые от лица всех москвичей торжественно отрекались от своей неверной дочери, посылая ей вслед самые недоброжелательные пожелания, все обошлось сравнительно благополучно. Пелагея Семеновна в тот же день, надев свое парадное шелковое с разливами платье и бархатную шляпу, поехала куда следовало и, расстроенная поступком дочери и страхом за ее участь, плакала так искренно и горько, что волей-неволей ее же еще приходилось утешать и успокаивать тем, от кого, в сущности, должен был бы идти строгий выговор этой дочери. Тем не менее ей пришлось-таки выслушать, что если на это взглянули так снисходительно, то только из уважения к заслугам покойного Льва Егорыча, а иначе Ольге пришлось бы очень плохо. Но Пелагея Семеновна была и этим уже счастлива и благодарила Бога, что все устроилось благополучно и Оленьке даже отставкой не пригрозили. Пьесу, конечно, немедленно, якобы по болезни г-жи Леонтьевой, отменили, и хотя это была вещь очень обыкновенная и случающаяся чуть не каждую неделю, но ей никто в публике не поверил, и настоящая причина в тот же день облетела всю Москву.

Но до Ольги московские сплетни и порицания почти не доходили. Она наперед знала, какое впечатление произведет ее поступок, и нарочно, чтобы не мучиться напрасно, не читала газет и не позволяла другим рассказывать себе об их отзывах.

С переездом в Петербург все сомнения и колебания, мучившие ее в Москве, поневоле прекратились, но воспоминание о них было еще так живо, что она боялась затрагивать их и нарочно схватилась за отделку квартиры, которая занимала ее, отвлекая мысли в другую сторону. Что же касается петербургской дирекции, то она по-прежнему рассыпалась пред Ольгой в любезностях и, конечно, не считала себя обязанной читать ей нотации за ее недобросовестный поступок в отношении московского театра.

В Петербурге это пошло ей даже на пользу, заставив еще больше говорить о ней и интересоваться ею еще сильнее.

От русских, а тем более московских актрис редко ожидают эксцентричности. Это не англичанки и не француженки, которые на том составляют себе репутацию, а иногда даже и славу, а потому Ольга на несколько дней сделалась положительно героиней всех гостиных.

Ее взбалмошный поступок давал такую интересную пищу для разговоров и сплетен, что петербуржцы положительно обрадовались ему, находя его очень оригинальным и пикантным, и сожалели только о том, что теперь пост, и раньше осени ее нельзя будет увидеть на сцене.

Случись это в разгар зимы, это наверное увеличило бы вдвое сборы и привлекло бы в театр массы народа.

Зато набросились на ее карточки, в которых точно искали чего-то нового и интересного, и в несколько дней их разошлось столько, сколько в другое время не разошлось бы и в месяцы.

Но Чемезову все это было неприятно. Он совсем не желал для Ольги, у которой и без того было уже такое прекрасное, известное во всей России имя, этой дешевой популярности, походившей скорее на какую-то пошлую рекламу, оскорблявшую его за нее, а выставленные во всех лавчонках ее карточки во всевозможных видах и позах прямо раздражали его.

– Вот, – сказал он ей раз шутливо, но с невольным упреком в голосе, идя как-то вечером под руку с ней по Невскому, мимо ярко освещенной витрины одного маленького книжного магазина, где было выставлено до десятка разных ее портретов, возле которых с любопытством толпился народ, – вот приятные последствия твоего поступка!

Ольга мельком взглянула на толпу пред окном и улыбнулась, ничего не сказав. В душе ей это было скорей приятно, но она знала, что он не поймет этого, и промолчала, не желая поднимать спора.

После той ссоры, поразившей их обоих, их отношения стали еще нежнее и как-то точно осторожнее друг к другу. Они оба мучительно боялись повторения той нелепой, страшной им теперь сцены, в которой прекрасно было только примирение.