Ардальон Михайлович с большой готовностью согласился взять на себя все хлопоты по переезду Леонтьевых. Он вообще был человек очень любезный, к дамам в особенности, а к дамам леонтьевской семьи, к которой действительно был очень привязан, – и тем более. Кроме того, он был человек опытный, деловой и спокойный, так что, конечно, мог пригодиться и услужить Пелагее Семеновне гораздо лучше самой Ольги, которая всегда сильно прихрамывала в практических вопросах.

Итак, устроив кое-какие свои дела, Ардальон Михайлович чрез два же дня выехал в Москву вместо Ольги, а Ольга осталась с Милочкой приискивать и устраивать себе будущую квартиру.

Весть о переезде в Петербург семьи очень различно подействовала на обеих сестер, уже живших в нем, то есть на Милочку и на Глафиру. Глафира Львовна была удивлена и даже смущена этим известием, которое узнала стороной, потому что никому из родных не пришло в голову уведомлять ее о том, чем она была очень обижена. Точно так же стороною она узнала и о романе Ольги с Чемезовым, который тоже немало поразил и возмутил ее.

Трудно было сказать, за кого, собственно, оскорбилась в данном случае Глафира Львовна: за сестру, к которой, впрочем, была вполне равнодушна, или за Чемезова, к которому, не считая его места и карьеры, была еще более равнодушна.

В сущности, Глафире Львовне это должно было бы быть решительно все равно; но почему-то ей не было все равно, и она была крайне недовольна, возмущена, шокирована и находила, что вся эта история просто скандал – скандал и для Ольги, и для Чемезова, и для всех Леонтьевых, и почти даже для нее самой, Глафиры Львовны, которая, к несчастью, была тоже из Леонтьевых; она даже опасалась, не повредит ли это и Петру Георгиевичу по службе, хотя, говоря правду, до Петра Георгиевича вся эта история имела такое отдаленное отношение, что повредить никоим образом не могла, и об этом не стоило даже беспокоиться.

Но Глафира Львовна была заботливая жена, желавшая с должным достоинством поддерживать имя мужа, и потому беспокоилась. Она знала, что теперь все начнут об этом говорить, даже кричать, потому что, как-никак, но и Ольга, и Чемезов оба – достаточно интересная тема для сплетен и, чего доброго, примешают, пожалуй, ко всему этому скандалу и имена их, Обуховых.

И, как нарочно, все это в то самое время, когда Петр Георгиевич имел уже надежду получить товарища министра! Как же тут было не беспокоиться! У товарища министра всегда найдется достаточно врагов и завистников, которые обрадуются случаю повредить ему.

К тому же Глафиру Львовну смущал и другой вопрос: Леонтьевы так часто бывают без денег; что, если они вздумают занимать у нее?

Это опасение было даже существеннее и вероятнее эфемерных опасений за карьеру Петра Георгиевича.

– Я им дам понять, что нам это будет очень неприятно, и чтобы они на это не рассчитывали, – сказала она мужу, который, кстати сказать, не очень разделял ее опасения за будущий портфель товарища министра, о котором, по некоторым благоприятным для него признакам, мечтал все последнее время, и даже видел его как-то раза два во сне, но зато вполне сочувствовал жене в беспокойстве насчет неприятных займов.

– Разумеется! – сказал он с неудовольствием. – К тому же они, в сущности, получают не меньше нашего! У Ольги девять тысяч в год; на это жить можно!

– Нет, что касается Ольги, то она, конечно, занимать не станет. Но я боюсь за мамашу и за остальную ватагу. Борис, наверное, хоть раз попытается; положим, я его не намерена даже и на порог пускать, но мать я, конечно, не могу не принимать!

А главное, опять начнутся эти разговоры о Варе. Они давно уже поговаривают о том, что надо будет нам всем четверым, то есть мне, Ольге, Сергею и Милочке, сложиться и давать ей две тысячи в год, пока она будет учиться в Италии петь. Но она, Глафира Львовна, находит, что эти пятьсот рублей им и самим пригодятся; в сущности, все это только одни праздные затеи; гораздо благоразумнее было бы поступить просто в гувернантки или в какую-нибудь контору. Во всяком случае, учиться можно и здесь! Если об этом опять поднимутся разговоры, то она прямо отклонит от себя всякое участие в этом деле и выскажет прямо, что считает это излишним и даже вредным. У них свои дети есть!

Петр Георгиевич молча, но нежно поцеловал руку жены. Его всегда трогала ее забота об его интересах. С такой женой не пропадешь и не разоришься. Если бы она захотела и нашла бы нужным давать сестре эти пятьсот рублей в год, он ни одним словом не возразил бы ей, даже в душе не сожалел бы; но, конечно, он соглашался с ней вполне, что у них есть свои дети и что не давать эти деньги гораздо выгоднее и приятнее.

Милочка же, напротив, была в восторге; во-первых, она искренно любила мать и свою семью и часто скучала без них, а во-вторых, ее очень занимали все эти хлопоты с переездом, то есть искание квартиры, покупка мебели и тому подобные хлопоты, в которых она принимала самое деятельное участие.

Милочка ничего в жизни так не любила, как ездить по магазинам и покупать, покупать и покупать! Покупать все, что бросится в глаза, – и нужное, и ненужное, и полезное, и бесполезное, как это могла она делать теперь под благовидным предлогом исполнения взятых на себя поручений.

В это время она совсем преображалась, вдохновляясь почти так же, как Ольга на сцене; глаза ее сверкали, лицо лихорадочно горело, и у нее являлись вдруг фантазия и воображение почти настоящего художника. Она жадно бросалась от одной вещи к другой, засыпала приказчиков бесконечными вопросами и точно с каким-то страстным наслаждением рылась своими быстрыми маленькими ручками во всех этих материях, кружевах, фарфоре и даже в тех медных кастрюлях, которые они покупали теперь.

– Вот это трюмо можно будет поставить в угол! – говорила она Ольге, блестя на нее своими разгоревшимися глазами, а руками делая какие-то нервные жесты, которые, как ей, верно, казалось, лучше дополняли ее слова. – Мы его все заставим цветами, можно будет у Поповой искусственных купить, а подле него бросить вот эту шелковую кушетку, а сзади нее поставить на высокой тумбе какую-нибудь большую японскую вазу, а в ней большую-большую латанию, так чтобы листья раскидывались во все стороны. Это будет прелестно и очень эффектно! Эту этажерочку тоже бери; ее можно будет заставить разными фарфоровыми куколками и вазочками – у меня их пропасть, я тебе, если хочешь, с удовольствием половину отдам! А отчего ты не хочешь взять эти ширмочки? Это так красиво, и они теперь в страшной моде. Сунем их в какой-нибудь угол!..

И чем больше они покупали, тем больше разгорались страсти Милочки, и она готова была хватать и то, и это, совсем забывая в ту минуту, что за все это надо будет платить и что без всего этого смело можно обойтись.

Страсть ее невольно заражала и Ольгу; к своей московской квартире, с детства привыкнув к ней и ее обстановке, она была вполне равнодушна, и ей в голову даже не приходило отделать ее как-нибудь наряднее. Но теперь, когда Милочка таскала ее с собой по всем этим роскошным магазинам, где вещи, точно выброшенные на соблазн толпы, невольно поражали и привлекали ее своей красотой, ее тоже охватывало беспокойное желание накупить их как можно больше и больше, а воображение Милочки, рисовавшей пред ней разные прелестные уголки, еще сильнее увлекало ее, и она тоже забывала о том, что за все это придется платить, и с новым для нее наслаждением охотно поддавалась искушению подзадоривавшей ее сестры.

Но когда принесли счета и Ольга увидела, что за все эти безделушки, вроде японских ваз, искусственных цветов и плюшевых этажерок, ей приходится платить чуть не тысячу рублей, кроме тех четырех, которые уже была должна в мебельный магазин, она пришла в ужас и испугалась, что так сильно зарвалась. Денег у нее, исключая восьмисот рублей, полученных ею в Москве в последнее жалованье, не было, и она не знала, откуда достать их; да и из этих восьмисот половина была уже истрачена на какие-то мелочи, которых теперь она не могла даже припомнить, а из другой половины надо было еще заплатить за квартиру.

– Это ужасно! – сказала Ольга, чуть не плача и раскаиваясь, что слушала Милочку и наделала таких глупостей.

Но Милочка ничего ужасного тут не находила. С ней подобные вещи уж не раз случались, и смущаться ими она давно отвыкла.

– У кого же нет долгов! – возражала она спокойно. – В Петербурге без них и обойтись невозможно!

Она советовала сестре заложить пока бриллианты, большинство которых и без того, впрочем, было уже заложено; но так как этого все-таки было еще мало, то она уговаривала взять ее собственный бриллиантовый парюр, за который в закладе всегда давали около тысячи рублей.

– Мне он не нужен пока, сезон кончился! – говорила она, обнимая сестру. – Потом ты мне его выкупишь, когда устроишься, или выкуплю я сама, а ты мне впоследствии отдашь за него деньгами.

Ольге все это было очень неприятно, но с Милочкой они были так дружны и так привыкли кредитоваться друг у друга, – что между ними случалось очень часто, – что на этот раз занять у сестры ей было приятнее и легче, чем у кого бы то ни было другого.

Кроме того, Милочка устроила ей дело со своим обойщиком, который согласился на то, чтобы Ольга выплачивала ему по сто рублей в месяц.

Милочка уверила ее, что это выйдет очень выгодно, потому что платить будет так незаметно, что Ольга и не почувствует этого. А между тем у нее будет прелестная обстановка. Правда, благодаря этому вместо трех тысяч шестисот рублей придется заплатить все четыре тысячи, но это такие пустяки, о которых и разговаривать не стоит.

– Вот видишь, – говорила она Ольге с торжеством, – как все отлично устроилось! А ты еще боялась! Я уж тебе говорю, что все так делают!

Но Ольга, хотя и довольная, что выпуталась сравнительно благополучно, все же не решалась признаться Чемезову, сколько затратила на обстановку.

Они оба стеснялись говорить о деньгах. Один потому, что чувствовал, что у Ольги их не хватает, и не знал, как предложить их ей, а другая потому, что мучительно боялась, как бы он не вздумал предлагать их ей и не подумал бы, что она рассчитывает на это.

Чемезов очень интересовался ее квартирой и покупками, но Милочка уверяла, что все мужчины, а тем более такие, как Чемезов, ничего в этом не смыслят и только всегда мешают, а потому лучше ничего не показывать ему, пока не будет все готово.

И Ольга, сознававшая, что наделала опять глупостей, которые он вряд ли одобрит, послушалась сестру и шутя объявила ему, что пока вся квартира не примет настоящий, торжественный вид, они с Милочкой его туда не пустят.

– Ну, это что-то подозрительно, – сказал Чемезов смеясь, – вы там с сестрицей, кажется, чего-то намудрили да теперь и трусите показывать!

Ольга смеялась и шутила в ответ, но на душе у нее было неспокойно; к тому же ее тревожило еще и то, что все эти безумные денежные траты и нововведения не одобрит также и Пелагея Семеновна, которая еще больше не одобрит, вероятно, и саму квартиру.

Квартиру эту тоже нашла Милочка и тоже страшно восхищалась ею, хваля саму себя за то, что разыскала такую прелесть. Квартира действительно была прелестна и очень нравилась Ольге своими высокими большими комнатами, лепными потолками и мраморными каминами, – роскошью, которой совсем была лишена их московская квартира.

Но Милочка говорила теперь о той не иначе, как с полным презрением, и называла ее почему-то не квартирой, а трущобой. Зато та стоила 800, а эта 1900, и в той все комнаты были приспособлены для жилья, а в этой только для приемов, и великолепные парадные комнаты были построены в ущерб спальням, которые все были крохотные, полутемные и выходили окнами в какую-то высокую желтую стену.

Но когда Ольга выражала по поводу этого сомнение, Милочка сердилась и горячо протестовала, говоря, что в это время года квартиру вообще найти очень трудно, а такую чудную и тем более.

– Ведь нельзя же, в самом деле, требовать, – говорила она с неудовольствием, – чтобы такая квартира, как эта, стоила столько же, как ваша московская дыра, и чтобы спальни делались лучше и больше приемных! И потом, кто это спать-то у вас будет? Варя да Павля с Борисом, так им, я думаю, решительно все равно, где ни спать, лишь бы спать! А зато ты посмотри, какие тут обои: ведь в одной гостиной, наверное, рублей по пяти кусок! А какая зала великолепная! Ведь пять окон!

– Да, но что мы будем с ней делать? – спрашивала Ольга, невольно смущаясь пред мыслью о новом расходе, потому что зала не вошла в сумму тех четырех тысяч, которые были затрачены на мебель. – Ведь если ее меблировать, так опять добрую тысячу нужно!

– Ну, так что ж такое! – возражала Милочка спокойно. – Теперь ты устроилась с Гофманом, – не все ли равно, платить тебе ему годом меньше или больше! Да и много ли на нее нужно? Два-три больших трюмо да дюжины две легких стульев и столиков – вот и все! Да и наконец, я, право, не понимаю, – заговорила она с неудовольствием, тем неудовольствием, которое всегда невольно прорывалось у нее, когда она говорила о Чемезове, – отчего бы эту залу не мог подарить тебе Чемезов? И то уж, слава богу, довольно ты с ним деликатничала, вся твоя меблировка ему ни копейки не стоит! Где это видано!

Но Ольга вспыхнула и рассердилась. Она сердилась теперь каждый раз, как только замечала, что кто-нибудь из родных хочет мешаться в ее отношения к этому человеку.

– Ну, оставим это! – сказала она раздраженно. – Я совсем не намереваюсь делаться его содержанкой!

– А, значит, я содержанка! – сказала Милочка обидчиво, переводя ее слова с чисто женской логикой. – Впрочем, я этого и не скрываю! – прибавила она вызывающим тоном. – Разумеется, я не могу существовать на те ничтожные две с половиной тысячи, которые зарабатываю, и, разумеется, мне, значит, должен остальные девять давать кто-нибудь другой! И потом, мой друг, я нахожу, что все женщины более или менее чьи-нибудь содержанки! Вся разница только в том, что одних содержат мужья, других отцы, третьих братья, четвертых любовники и так далее. Ведь не все так счастливы, как ты, что могут зарабатывать по десяти тысяч в год!

– Я совсем не про тебя говорила! – сказала Ольга, и сердясь на сестру, и конфузясь в одно же время за то, что нечаянно обидела ее. – Зачем ты так переводишь мои слова! Не будем ссориться, Милочка; придумай лучше, которую комнату отдать Борису! Его непременно надо будет отделить от Павли, а то он будет мешать ему заниматься.

И Милочка, вспыльчивая, но добродушная и незлопамятная, как все Леонтьевы, с обиженным еще несколько видом, принималась в двадцатый раз планировать комнаты и скоро совсем забывала о своем неудовольствии.

С тех пор как Ольга сошлась с Чемезовым, сестры часто пикировались из-за него, но это всегда скоро проходило у них и совсем не мешало их дружественным отношениям. Они каждый день являлись вместе в новую квартиру с разными пакетами и свертками в руках и оставались в ней, как бы следя за работами иногда по нескольку часов сряду, хотя, в сущности, только мешали и обойщикам, и малярам, уговаривавшим их не беспокоиться и не пачкаться напрасно. Но им положительно нравилось находиться в этих разгромленных, наскоро отделываемых комнатах, где они должны были, приподнимая платья, осторожно пробираться между известкой, гвоздями, ящиками и в беспорядке пока еще наставленной мебелью.

Они с удовольствием расхаживали по всем комнатам, планируя, какую кому назначить и в какой что поставить; иногда для пробы тут же устанавливали разные уголки, и Милочка в это время всегда давала сестре какие-нибудь практические наставления своим тоненьким серьезным голоском.

– Ты пойми, Оленька, – говорила она с полным убеждением, – что здесь тебе нельзя будет жить так, как вы в Москве жили! Там вас все спокон веку знали и к этому уж привыкли! А здесь совсем другое: здесь ты на виду, внове, тобой все будут заниматься, и жить кое-как уж нельзя! Я знаю мамины привычки – она наверное и здесь захочет все оставить по-старому, по-московскому! Но это невозможно! Ты взгляни, как живут у нас Брянская или Морэ! Тебе нельзя будет отставать от них! По-моему, тебе даже и лошадей бы следовало завести.

– Все это прекрасно, – говорила Ольга с утомлением, понимавшая это и без Милочки, но невольно боявшаяся, что так она вконец запутается, – но ты забываешь, что у меня и без этого есть уже много долгов, на уплату которых каждый год выходит больше тысячи рублей, да квартира будет стоить две тысячи, да Гофману полторы, да Варина консерватория и Павлин университет, да мои туалеты, которые каждый год обходятся около двух тысяч! Ну и считай, много ли у меня останется на жизнь вообще, а не только уж на лошадей!

Милочка опять подумала, что хоть лошадей-то бы уж, по крайней мере, ей мог подарить Чемезов, но сказать этого уже не решилась и промолчала, покачивая головой и удивляясь «глупой щепетильности» сестры.

– Да, не много! – говорила Милочка, вставая и сладострастно потягиваясь всем своим тонким кошачьим тельцем. – Ну да авось хватит! – прибавляла она, беспечно смеясь.

Ольга тоже с чисто русской беспечностью надеялась, что авось хватит и что как-нибудь да проживут.

Она никогда не любила задумываться долго над денежными вопросами, а теперь особенно задумываться было даже и некогда. Утром они с Милочкой бегали по магазинам за покупками, которым не предвиделось конца, потому что каждый день оказывалось то то нужно, то другое, то это забыли, то этого не заказали и так далее, а вечера, к полному негодованию Архипыча и огорчению няни, она проводила все у Чемезова.