Ольга вышла, сама отворив себе входную дверь, торжествуя, что исполнила свою угрозу и ушла, и торжествуя также уже вперед, что бросит его совсем и уедет сегодня же обратно в Москву.

Но мысль эта, приятная ей как угроза и месть Чемезову, была ужасна и мучительна для нее самой. Она машинально, почти не видя ступеней, сливавшихся в ее глазах, спускалась с лестницы и думала только с холодящей ей сердце тоской и ужасом о том, что между ними все порвалось и кончилось навсегда…

Она плохо помнила, как все это началось и что она говорила ему, но зато помнила все, что он говорил ей и как он смотрел на нее своим холодным, презрительным взглядом.

И взгляд этих глаз, в которых до сих пор она привыкла видеть только любовь к себе, запечатлелся в ней сильнее всех слов, – слов таких оскорбительных и жестоких для нее, после того, сколько она сделала для него и скольким пожертвовала ему!

Но вдруг она заметила, что перешагнула уже последнюю ступеньку лестницы и что впереди, до открытого подъезда, в пространстве которого виднелся кусок улицы с каким-то желтым домом напротив и с проезжающим мимо извозчиком, оставалось только гладкое место в каких-нибудь пять-шесть шагов. Это поразило и испугало ее, как что-то неожиданное и ужасное.

«О Господи! – подумала она с тоской. – Неужели же я уйду?.. Уйду, и все кончится! Совсем… Совсем кончится?..» И она невольно остановилась и, приподняв голову, несколько мгновений жадно прислушивалась, не бежит ли он за ней… не окликнет ли, по крайней мере.

Но наверху все было тихо… тогда в ней снова поднялся стыд и гнев за то, что она стоит тут и ждет, как милости, чтобы ее вернули.

– Ни за что! – сказала она себе с негодованием, – ни за что! – и она резко отдернула руку от перил и твердо, с пылающим от гнева и волнения лицом, прошла вперед мимо швейцара, всегда с любопытством и удивлением оглядывавшего ее, и, машинально кивнув ему головой, вышла на улицу.

Теперь она была оскорблена уже не тем, что он говорил ей и как глядел на нее, а тем, что он не пошел за ней и не окликнул ее даже…

И второе оскорбление казалось ей еще хуже, еще унизительнее первого!

Дать ей так уйти, не броситься за ней, не остановить! Какое унижение! И это он, для которого она всем, всем пожертвовала! Что он такое говорил ей? Что лучше было бы ей не приезжать совсем? А… ну, хорошо же! Зато она уедет! Пускай все разом порвется между ними – лучше страдать, чем так унижаться! Жила же ведь и без него. Без него! Теперь, когда она так слилась с ним всем существом, всей душой своей – и вдруг без него! Оторваться разом так грубо, так больно! Можно было жить без него, пока она не знала его, но не теперь, когда…

– И все-таки же уеду! – повторяла она себе с болью и упорством; но все в ней ныло от этой мысли мучительной тоской, и чем больше она представляла себе, как уедет отсюда и станет жить опять одна, без него, тем страшнее и мучительнее делалось ей.

– И все-таки же уеду! – сказала она опять, точно нарочно бичуя себя. – Так глядеть на меня! Ведь если бы он действительно любил меня, разве бы мог он глядеть на меня так? Никогда! И я сама разве могла бы когда-нибудь так взглянуть на него, что бы он мне ни сделал? Никогда! А он!

Она не помнила собственного взгляда, который так возмутил и оскорбил его, и даже не знала о нем, а о его взгляде не могла забыть.

– Ну и хорошо, и все кончено, и я никогда уже не вернусь к нему больше, никогда…

И, обернувшись, она взглянула, как бы мысленно кидая вызов оставшемуся позади ее дому, но вдруг неожиданно и почти безотчетно для самой себя круто повернула назад и легкими, быстрыми шагами пошла обратно.

– Боже мой, что же это!.. Что я делаю?.. Что делаю? – спрашивала она себя со страхом и удивлением; но удивление ее было радостное, и, не понимая саму себя, она шла все скорее и скорее, почти бегом, бессознательно радуясь только тому, что делала… – Вздор, вздор… – говорила она себе, смеясь и плача вместе, – вздор, вздор! Зачем без него, зачем…

И, не чувствуя даже шагов своих – так легки и быстры были они, – она вбежала опять в его подъезд и на лестницу и, задыхаясь от волнения и бега, дернула ручку двери. Дверь, так и не запертая им, сейчас же растворилась перед ней; она вбежала в его кабинет, почти не сознавая, что делает, и чувствуя только восторг и радость, что разрушила наконец какие-то оковы и препятствия и снова вернулась к нему.

И, увидев его, с радостным криком, забыв все, кроме своей любви к нему, без которой уже не могла больше жить, бросилась к нему на грудь…