И Ольга уехала.

Она сознавала всю взбалмошность и нелепость своего поступка и все-таки не могла поступить иначе. Она знала, что теперь против нее окончательно возмутится и публика, и начальство, и товарищи, и все станут бранить и осуждать ее уже с полным на то правом.

Знала, что театральное начальство ее, и без того очень недовольное переходом ее, может наделать ей теперь массу неприятностей и даже, несмотря на всю ее необходимость в театре, пригрозит ей вместо перехода полной отставкой с казенной сцены. Но в эту минуту она готова была идти на все, пренебречь всем и даже в случае крайности перейти на частную сцену, лишь бы поставить на своем и уехать.

Натуре ее, плохо дисциплинированной воспитанием, избалованной жизнью и людьми и склонной к тому же к страстным порывам и увлечениям, были свойственны подчас самые дикие и необдуманные поступки. Она стыдилась и раскаивалась в них потом, но обуздать себя вовремя не умела, и даже не пробовала того, поддаваясь порыву почти без борьбы и точно даже с каким-то наслаждением.

Но с годами эта взбалмошность стала постепенно исчезать в ней, проявляясь все реже и слабее. И вот, после долгого спокойного промежутка, когда ее родные и сама она думали уже, что это совсем прошло в ней, это была ее первая страстная выходка, которая дорого могла ей обойтись, но на которую она бросилась почти сознательно, решив одним непоправимым уже потом ударом разом порвать все свои сомнения и колебания.

Поезд был долгий и грязный; она не могла достать себе даже отдельного купе и ехала в общем вагоне, мучительно боясь встретиться с кем-нибудь из знакомых или полузнакомых, которые могли бы подойти к ней, заговорить, начать опять расспрашивать, удивляться, сожалеть и, словом, делать все то, что так уже измучило ее и опротивело ей за эти последние дни.

Она хотела сидеть молча, ни с кем не говоря и ни на кого не глядя, потому что была в таком нервном состоянии, что на каждый вопрос у нее вырвалась бы в ответ вместо разговора только новая вспышка гнева или слез.

И, забившись в самый угол вагона, она угрюмо думала о том, что скажет теперь Чемезову.

Между ними было условлено, что она приедет вместе со всей семьей только на третьей неделе поста, устроив раньше все дела. Конечно, он – строгий и добросовестный во всех своих поступках и обязанностях – не одобрит ее и даже не поймет, быть может, что она сделала это, любя его и думая именно о нем; не поймет и не одобрит тем более, что из страха оскорбить его, зародив в нем невольное сомнение в прочности ее любви к нему, которая, как он вправе будет думать, испугалась первого же искуса, – она никогда не решится сказать ему правду!

В ней было слишком много врожденной деликатности и опасения как-нибудь задеть и оскорбить даже постороннего человека, чтобы она могла сказать человеку, которого любила больше всех в мире: «Я уехала, не доиграв даже того спектакля, который обязана была играть, только потому, что если бы осталась еще хоть на день, то не уехала бы совсем!» Самой себе и матери своей она могла признаться в этом, но ему она не могла ни сказать этого, ни оправдаться этим.

Сама она знала всю силу своей любви к нему, но он, не зная этого так, как знала она, мог усомниться и в ней, и в ее любви, а это ей было бы ужасно! Ему она даже не признавалась, как страшно, трудно и больно было ей решиться на этот несчастный переход.

Сказать, что она не была назначена на последние спектакли и потому могла уехать раньше? Но всякая ложь была ей отвратительна, да это было и бесполезно; завтра же об этом заговорят все газеты и узнает весь город.

Всю ночь она почти не сомкнула глаз, мучаясь тем, что скажет Чемезову и как вообще это все устроится после того, что она сама же так напортила все своим побегом.

Приехав утром в Петербург, она отослала с посыльным свой чемоданчик к Милочке, а сама поехала на несколько минут к Чемезову.

Несмотря на радость свидания, Ольга волновалась, и ей как будто не хотелось даже ехать к Чемезову так скоро. Но всегда, когда ей предстояла какая-нибудь опасность или неприятность, она предпочитала идти на нее прямо и скорее, не мучая себя оттягиванием и неизвестностью, и потому, хотя на душе у нее было неспокойно и она не придумала даже еще, что скажет ему в объяснение своего внезапного приезда, она все же решила ехать сейчас же.

Но, подъезжая к его дому, Ольга вдруг почувствовала, что сердце ее так бьется и самой ей так жутко и неспокойно, что она поняла, что боится его, и это поразило и оскорбило ее саму. Она вспыхнула, возмутившись своей трусостью, и гордо закинула голову.

Не ей, свободной и независимой, бояться кого бы ни было, а тем более человека, которому отдалась любя! Любить его, но не унижаться пред ним; отдать ему в жертву все, но не делаться его рабыней!

Напротив, в ней самой была доля бессознательного деспотизма, не допускавшего ее до сих пор ни перед кем вполне покориться и благодаря которому влиять на нее, несмотря на кажущуюся мягкость ее натуры, было довольно трудно.

И потому, когда она позвонила и вошла в его кабинет, голова ее была надменно приподнята и в глазах чувствовался вызов ему, хотя на душе ее было все так же жутко и тревожно.

– Ольга! – воскликнул с удивлением никак не ожидавший ее Чемезов. – Что это значит?

– Да, – сказала она каким-то странно сдержанным голосом и даже не бросаясь к нему, как всегда. – Я приехала раньше! Я не могла ждать, когда все это кончится, и решилась уехать! Ну, не брани меня, милый! – вырвалось у нее вдруг неожиданно для самой себя, и с виноватым выражением она протянула к нему руки.

Хотя, входя сюда, она почти сердилась на него за тот страх, который невольно чувствовала перед ним и сознание которого возмущало ее, но, увидев его, она не могла уже больше думать о том, чтобы не делаться его рабой, и хотела только его ласки и улыбки, которые успокоили бы ее.

Но Чемезов не улыбался; он взял ее руки и поцеловал их, но глаза его глядели на нее строго и пытливо.

– Как же ты это оставила Пелагею Семеновну? – спросил он сухо. – Неужели же ты все эти хлопоты по переезду взвалила на нее одну?

Она увидела этот строгий допрашивающий ее взгляд и оскорбилась им тем более, что они не виделись больше двух недель, а он не хотел найти для нее других слов и взглядов, кроме наставнических, которые оскорбляли и раздражали ее. Но в душе она сознавала, что он прав, а она виновата, и потому смиряла себя от вспышки гнева, которая уже подступала к ней.

– И потом, ты ведь, кажется, должна была играть вчера? – припомнил он, с удивлением смотря на нее.

– Ну да, – сказала она небрежно, нарочно небрежно, чтобы он понял, что она не боится ни его, ни своих поступков, – должна была, но не играла!

– То есть как же это?

– Ах, да так! Не играла потому, что не хотела… и не могла играть! Ну да что об этом говорить, – прервала она себя и снова быстро подошла к нему, закинула ему руки на плечи и, заглянув ему в лицо смеющимся взглядом, крепко поцеловала его в губы. – Оставь! – сказала она тихо, прижимаясь к нему. – Не будем ссориться с самого начала; если я не играла и приехала раньше, чем должна была, то верь мне, что так, значит, нужно было и что иначе поступить я не могла.

– Ну, это еще далеко не доказательство! – отвечал Чемезов с сомнением в голосе и слабо отвечая на ее ласки. Ольга вспыхнула и скинула с плеч его свои руки.

– Нет, – сказала она запальчиво. – Если я говорю, то это, значит, доказательство! Какое право ты имеешь не верить мне!

Чемезов тоже встал и отошел от нее. Еще с самого начала их отношений он сказал себе, что Ольгу во многом нужно переделать и, между прочим, смягчить также ту резкую порывистость и вспыльчивость, которые были ей свойственны. И потому, заметив теперь, что она готова уже вспылить, и притом когда сама к тому же еще и виновата, он решил сразу прервать это.

– Ну, я верю не по указаниям других, – сказал он ей сухо, – а тому, чему сам желаю верить! И потом, что это за тайны такие! Если у тебя была действительно уважительная причина (в чем я, впрочем, очень сомневаюсь) не играть вчера и уехать, бросив все на руки старой матери, то ты могла бы, кажется, прямо сказать ее! Я никаких глупостей не люблю, – прибавил он еще суше, – а ты натворила что-то, что, по-видимому, желаешь скрыть от меня почему-то, – и я вовсе не расположен одобрять это только для того, чтобы сделать тебе удовольствие! По-моему, это, вероятно, опять какая-нибудь твоя взбалмошность, от которой тебе пора уже отвыкать!

– Послушай! – сказала Ольга, отчетливо разделяя слова и смотря в упор на него с каким-то странным выражением в лице. – Я не ребенок, и ты мне не гувернантка, и я делаю всегда только то, что захочу, и тебе лучше наставлений мне не читать!.. Я их не люблю… и не для них приехала сюда…

Он с удивлением, почти не узнавая в этой бледной женщине, со злым, вздрагивающим от волнения лицом, своей Ольги, взглянул на нее.

Минуту они молча стояли друг против друга, смотря один на другого недобрым, почти враждебным взглядом, и в глазах обоих чувствовались такое упрямство и сила, что трудно было сказать, который из них в конце концов победит и переломит другого…

Чемезов понял это, и хотя ему было жаль ссориться с ней, и к тому же в первые минуты ее приезда, но он тут же сказал себе, что не поддастся ей и что пускай лучше выйдет сильная ссора, чем она вообразит, что всегда может испугать и побороть его подобной сценой.

И, с холодным выражением в лице, он взял свою шляпу и портфель и сделал вид, что хочет уйти.

– Не знаю, – заговорил он нарочно особенно сухо и резко, – для чего ты приехала; но если для подобных сцен, то сделала бы лучше, если бы не приезжала совсем! Я к ним совсем не расположен, и меня, Ольга, ими не запугаешь!

– А, так… – проговорила она глухо, – так… – и в голове ее промелькнуло, что она сейчас же даст телеграмму в Москву, чтобы остановили ее перевод, и уедет обратно сегодня же с почтовым поездом! – Ну хорошо же… – с каким-то угрожающим и злорадствующим спокойствием сказала она, – хорошо… – И, перегнувшись через стол, она достала рукой до своей шляпы и перчаток и молча, не торопясь, надела их и только долго не могла вколоть в шляпу острую шпильку, потому что руки ее дрожали.

Чемезов, тоже ничего не говоря, стоял у окна, думая, с болью в душе, обо всей нелепости этой тяжелой, ненужной им сцены, и ему хотелось сорвать с нее эту глупую шляпу и зацеловать со злостью и наслаждением ее побледневшее, со сверкающими от гнева глазами лицо; но все та же мысль, что она и на будущее время станет в таком случае пользоваться и даже злоупотреблять, быть может, подобными сценами, которых он не хотел ей позволить, удерживала его от этого. И он, тоже молча, не останавливая ее ни одним движением, следил за ней холодным, строгим взглядом, желая только одного, чтобы она первая одумалась и бросилась к нему, и тогда он с восторгом все простит ей.

Но когда, надев наконец шляпу, Ольга все так же, как будто спокойно, с чуть вздрагивающими только от нервной дрожи плечами, не прощаясь с ним и не сказав ему больше ни одного слова, пошла из комнаты, болезненный страх, что она уйдет и не вернется никогда, охватил его; он не выдержал и окликнул ее строгим, почти злым голосом; злым за то, что она все-таки заставила его первого подойти к ней; но, к его удивлению, она не остановилась, а только обернулась к нему на миг, и взгляд, который она бросила на него, был полон такой торжествующей угрозы и злобы, что он, возмущенный им, повернулся к ней спиной, не останавливая ее уже больше и почти ненавидя ее в эту минуту. И вместе с ненавистью к ней и мучительной тоской в нем вдруг поднялось страстное желание броситься за ней и грубым, резким насилием, потому что она отталкивала его, удержать ее тут, назло ей самой. Но он пересилил себя и дал ей уйти…