Дамы, отправившиеся в карете, приехали несколько раньше мужчин. Еще подъезжая к театру, Зина заметила, что он имеет сегодня особенно парадный вид. На площади стояла масса карет, а перед главным, ярко освещенным подъездом парадировал удвоенный штат конной и пешей полиции.

Легко и весело выпрыгнула Зина из кареты, и по мере того, как она поднималась по лестнице, наполненной раздевавшеюся публикой, радостное волнение охватывало ее все сильнее. Она не шла, а почти бежала, смотря на всех счастливыми смеющимися глазами, и уже по дороге, нетерпеливой рукой, быстро скидывала с себя ротонду и шарф.

Когда они вошли в ложу, оркестр уже играл увертюру перед каким-то водевилем, назначенным для съезда.

Вся зала, ярко залитая светом, была как бы унизана сверху донизу публикой.

Бельэтаж и бенуар блестели, против обыкновения, бриллиантами и изящными туалетами, издали мелькавшими и сливавшимися в одну длинную пеструю вереницу, казавшуюся каким-то огромным, живым цветником.

Оркестр заглушал гул голосов, но он все-таки прорывался, как жужжанье огромного роя шмелей, и Зине, возбужденной еще больше видом всей этой пестрой толпы, хотелось разом поспеть – и глядеть на сцену, еще закрытую чуть колыхавшейся занавесью, и слушать музыку, и читать афишу, и разглядывать публику, и перекидываться торопливо своими впечатлениями с Мери и сестрой. И каким-то чудом, доступным только очень молодым девушкам, она, волнуясь и перебивая саму себя, успевала проделывать все это разом, невольно забавляя этим Елену Николаевну и овладевшую уже собой Мери.

Наконец приехали и мужчины, заезжавшие за конфетами; кроме большой общей коробки, Чемезов привез еще другую, маленькую, с шоколадом Mignon.

– Вы, кажется, этот шоколад предпочитаете другим конфектам? – сказал он Мери, ставя перед ней эту коробку.

– Merci, – ответила Мери равнодушно, но лицо ее вспыхнуло и глаза повеселели.

Елена Николаевна тоже обратила на это внимание. Этот пустяк с шоколадом обрадовал ее и ободрил упавшие было надежды. Своим чутким, женским пониманием, способным угадывать вещи больше по незначительным, на взгляд мужчин, мелочам, она поняла, что хотя брат и не сделал сегодня предложения Мери, как она о том мечтала, но что тем не менее это, пожалуй, совсем не так потеряно, как ей показалось в первую минуту. Она как будто вовсе не слушала того, что говорил Чемезов Мери, за стулом которой он сел и к которой весело обращался с разными вопросами и замечаниями, и разглядывала в бинокль толпу, но, в сущности, внимательно прислушивалась к его словам, стараясь по тону их угадать, насколько верны ее возродившиеся надежды.

И хотя Чемезов говорил все о самых обыкновенных, ничего не значащих вещах, но в голосе его и во взгляде, которым он смотрел при этом на Мери, было что-то новое, мягкое и нежное, что радовало Елену Николаевну, а также, вероятно, и саму Мери, потому что она все оживлялась и веселела.

Наконец занавес поднялся; но публика, в ожидании лучшего, рассеянно следила за водевилем; кое-где раздавались даже приглушенные разговоры и тихий смех; одна только Зина, кажется, добросовестно смотрела на сцену.

Аркадий Петрович навел было свой бинокль на сцену, но, убедившись, что какая-то молоденькая актриса в розовом капоте, спорившая о чем-то со своим мужем, совсем неинтересна, снова направил его на ряды лож и партера, ища там хорошеньких или знакомых.

– Вон твой Илья Егорович с супругой и дочерьми сидит! – сказал он, обращаясь к Чемезову.

Чемезов поднял бинокль, но, вместо указываемого ему Ильи Егоровича, заметил в одной из противоположных лож бенуара высокую, сухопарую фигуру Обухова и, невольно вспомнив при этом утренний рассказ Ильи Егоровича о его женитьбе на Глафире Леонтьевой, стал с любопытством рассматривать трех дам, сидевших в этой ложе, и скоро в одной из них без труда признал Глафиру.

На его взгляд, она даже мало изменилась, только разве пополнела, да лицо ее, розовое и красивое, немного одутловатое, приобрело более самоуверенное и внушительное выражение.

– Ты ведь знаешь нашего Обухова, Петра Георгиевича? – спросил Чемезов у Аркадия Петровича.

– Знаю, а что?

– Да ведь, оказывается, что он на сестре этой Леонтьевой женат.

– Да что ты! Глафира-то Львовна! Да разве она Леонтьева урожденная? Я и ее прекрасно знаю – сколько раз винтил у них в доме, только вот уж в голову-то этого не приходило! Да ты наверное это знаешь?

– Мне сегодня Илья Егорович сказал это; он их хорошо знает, да и я вот теперь ее сразу узнал!

– И как это их угораздило? – засмеялся с удивлением Аркадий Петрович, и хотя он двадцать раз видал Обуховых и никогда ими раньше не интересовался, но тут и он тоже с особенным вниманием направил на них бинокль и рассматривал их с таким любопытством, как будто бы они были чем-то очень достопримечательным и он в первый раз еще видел их.

Водевиль, однако, кончился, и публика лениво, как бы только из свойственного ей добродушия, немного похлопала, но сейчас же начала вставать и двигаться к выходам.

Зала опять просветлела и оживилась. Все точно обрадовались, что этот глупый, никому не нужный и неинтересный водевиль кончился, и можно опять говорить, смеяться и двигаться.

– Ну, я пойду на минуту в фойе! – сказал, поднимаясь, Аркадий Петрович: ему хотелось пойти разыскать знакомых и поболтать с ними кое о чем.

– Ах, и я с тобой! – воскликнула Зина с радостью. В ней так много накопилось оживления, что она не могла больше усидеть на одном месте.

Но Аркадию Петровичу это было вовсе не кстати.

– Ну вот! – сказал он с неудовольствием. – Да я в буфет, может быть, пойду, – так и ты со мной?

Оживленное, пухленькое, все в милых ямочках, составлявших его главную прелесть, личико Зины на мгновение затуманилось, но Елена Николаевна выручила ее.

– Пойдемте все! – сказала она и, поднявшись, взяла Зину под руку и первая вышла с нею из ложи.

Увидев, что сестры пошли вперед, Чемезов предложил руку Мери.

Она приняла ее спокойно на вид и смущенно в душе. Ее стройная, тонкая фигура приходилась Чемезову как раз по росту, и ему приятно было вести ее под руку так близко от себя, что плечо ее слегка касалось его плеча, а рука, чуть-чуть теплевшая сквозь длинную перчатку, легко и нежно опиралась на его руку. Он замечал, как оборачивались на нее не только мужчины, но и женщины, пораженные на минуту ее красотой и изяществом, и это приятно льстило его самолюбию; в эти минуты ему более, чем когда-либо, казалось приятным иметь ее своей женой, чтобы сознавать, что эта прелестная женщина, которой все так любуются, его собственная, любящая жена.

Сестры его встретились с какими-то знакомыми дамами, которых он не знал, и остановились с ними.

Но Мери тоже знала их и должна была подойти к ним. Она улыбнулась ему какой-то новой в ней, счастливой улыбкой, красившей еще больше ее ожившее лицо, и отняла с легким вздохом руку, как бы жалея, что оставляет его. И когда она отошла и Чемезов перестал чувствовать близость ее руки, ему вдруг стало не то скучно, не то досадно, и он с бесцельным видом пошел бродить по зале.

Илья Егорович заметил его и подошел к нему.

– Видели Обуховых? – спросил он, здороваясь. – Я сейчас заходил к ним в ложу и говорил о вас… Как же, как же, Глафира Львовна вас очень помнит и непременно просила привести вас к ним в ложу в следующем антракте. Я обещал – пойдете?

– Ну что ж, отлично. А ваши дамы?

– А там к ним разные кавалеры явились – ну, я и оставил их с ними, а сам сюда!

– Воспользовались случаем? – спросил Чемезов смеясь.

– Да, воспользовался; здесь, знаете, к буфету ближе! А вы с кем это ходили сейчас? Прехорошенькая, я вам доложу, – прелесть!

Чемезов чуть-чуть покраснел. Похвала Мери от симпатичного для него Ильи Егоровича была ему приятна, но и ответить на его вопрос ему было почему-то точно трудно.

– Столетина, – сказал он незначительным, почти небрежным тоном, – подруга Зины…

– Подруга, гм… – промычал Илья Егорович, подозрительно поглядывая на него. – Ну, вот сестры вас на этой-то подруге и женят! Они на это большие мастерицы, – сказал он, посмеиваясь и не то одобряя сестер, не то по-приятельски предостерегая Чемезова.

– Ну, положим, это не так-то легко! – засмеялся Чемезов, но смех его вышел натянутым и неискренним, а желание видеть Мери своей женой вдруг опять охладилось.