Тотчас после обеда, не допив даже кофе, Елена Николаевна встала и ушла вместе с Зиной одеваться, а остальные перешли в гостиную; брату она поручила занимать Мери.

– А ты, Аркадий, иди скорей, – сказала она мужу, – а то ты нас действительно задержишь.

Но Аркадий Петрович так удобно уселся в глубокое, мягкое кресло, стоявшее подле камина, что ему совсем не хотелось торопиться; он предпочитал спокойно выкурить прежде свою сигару и возвратиться опять к тем министерским новостям, рассказ о которых Чемезову не удалось докончить за обедом.

Какое-то внутреннее чувство подсказывало Елене Николаевне, что если суждено выйти чему-нибудь между Мери и Юрием, то это будет именно сегодня, и ей было досадно, что муж, давно уже посвященный в этот план, не понимает ее и своей ленью может испортить все дело.

– Ведь нельзя же тебе ехать в этой визитке, – заметила она ему с легким неудовольствием, – сегодня там, наверное, будет очень парадно.

– Ах, уж эти барыни, – со вздохом сказал Аркадий Петрович, – не только сами любят наряжаться, но и нас еще заставляют! Ну, погоди, милушка, дай мне посидеть хоть десять минуточек; я вас, право, не задержу!

– Ну что с тобой делать! – сказала Hélène с улыбкой. – Но только не дольше; пожалуйста, Юрий, гони его скорее, а то мы, право, опоздаем!

И, мысленно решив затянуть дольше свое одеванье и задержать также Зину, она ушла, ласково улыбнувшись по дороге Мери и от всей души желая ей счастья и успеха в эти наступающие знаменательные для нее полчаса, которые так много могли решить в жизни ее и Юрия…

Мери села у большого круглого стола, освещавшегося высокой лампой под красным абажуром, и, взяв со стола лежавшую работу Елены Николаевны, стала рассматривать ее.

Чемезов, продолжая свой рассказ Аркадию Петровичу, ходил взад и вперед по темному мягкому ковру, застилавшему всю комнату, и каждый раз, проходя мимо Мери, невольно замедлял почему-то шаги и мельком, незаметно взглядывал на нее. Красный отблеск абажура падал на ее опущенное лицо и, когда она слегка поворачивала голову, перебегал скользящей тенью по ее нежной матовой щеке и темным волосам. Громко, с оживлением рассказывая Аркадию Петровичу свое деловое утреннее объяснение с министром, Чемезов в то же время, как-то безотчетно для себя, думал о Мери и чувствовал, что она тоже словно чем-то смущена и как будто ждет чего-то, тревожно и радостно, хотя лицо и движения ее остаются все такими же спокойными, как всегда. И это подавляемое волнение ее почему-то переходило и на него самого, и ему начинало казаться, что он тоже как-то неспокоен и тоже как будто чего-то ждет, так же тревожно и радостно, и что Аркадий Петрович мешает ему чем-то, и он не то хотел, чтобы он ушел скорее, не то боялся этого.

Но Аркадий Петрович, машинально следя за взглядом своего шурина, взглянул на Мери и вдруг вспомнил о проекте жены, поняв только теперь, почему она так настойчиво гнала его переодеваться. И ему, всегда искренно сочувствовавшему всем жениным желаниям, стало ужасно досадно на свою недогадливость. Он решил уйти сейчас же, не теряя больше ни минуты, и оставить «влюбленных», как он мысленно с улыбкой назвал их, наедине, чтобы дать им возможность объясниться.

«Ну кто ж их знал? – подумал он, оправдываясь пред самим собой. – Ох уж эти влюбленные!..»

– Однако мне действительно пора! – сказал он так неожиданно и неловко, что и Мери, и Чемезов невольно поняли, почему он это сделал. – Там сегодня, вероятно, такое gala[2] будет, что действительно придется явиться во всем параде и переодеться с головы до ног! – сказал он, стараясь говорить совсем натуральным тоном; но, чувствуя, что у него выходит это как-то не так, сконфузился и поспешил уйти, не вытерпев, однако, чтобы не кинуть Чемезову уже в дверях: «Занимай барышню хорошенько», – и притом с таким многозначительным ударением, которое как нельзя лучше показывало, что он, мол, все понимает и уходит только оттого, что именно все прекрасно понимает.

Но фраза эта, брошенная с вызывающим и покровительственным одобрением, сразу охладила и даже рассердила Чемезова не только на Аркадия Петровича, видимо, ожидавшего, что он сейчас же должен сделать Мери предложение, но и на саму Мери, очеочевидно, ожидавшую того же самого.

Он холодно кивнул головой и тут же сказал себе: «Ну уж нет, могут успокоиться!»

И то чувство недоверия и осторожности, которое было так знакомо ему уже по прежним случаям, вдруг снова поднялось в нем и оттолкнуло его от Мери, погасив в нем ту нежность к ней, которую он чувствовал к ней весь сегодняшний вечер.

«Ну о чем я теперь буду говорить с ней? – сердясь на устроенную ему ловушку, спрашивал он себя. – Ведь не могу же я, в самом деле, жениться на ней только для того, чтобы доставить этим удовольствие Hélène и ее супругу!»

И он молча, с нахмуренным, сердитым лицом ходил взад и вперед по комнате, уже не глядя и не желая больше глядеть на Мери. Но молчать так дольше было неловко, потому что, несмотря ни на что, он все-таки же должен был быть вежливым и даже любезным с гостьей сестры, хотя неудовольствие его против этой гостьи, желавшей женить его на себе, и против сестры, помогавшей ей в этом, было так сильно, что он почти не мог пересилить себя и принудить говорить с ней о чем-нибудь.

Но вошедший Архипыч, с серебряным подносом в руках, уставленным маленькими, тонкого японского фарфора чашками с черным кофе, прервал их натянутое положение.

Архипыч был старик лакей, еще бывший их крепостной, всю жизнь прослуживший в семье Чемезовых; теперь он жил уже у Чемезова и только иногда приходил в гости к Олениным, причем любил по старой памяти прислуживать у них за столом вместо их молодого нового лакея, к которому относился с полным презрением.

Но Чемезову показалось, что Архипыч нарочно сам принес этот поднос с кофеем, чтобы придраться к случаю и посмотреть на ту барышню, которую прочили в невесты его барину.

Старик подошел сначала к Мери и почтительно, с манерностью прежних старинных слуг, поклонился, быстро взглянув на нее острым взглядом из-под насупленных лохматых бровей; Чемезов заметил и этот взгляд Архипыча, и то, как дрожала рука Мери, протянувшаяся за чашкой.

«Да – подумал он, следя за ее дрожащей рукой, – она ждала, это ясно… все они этого ждали…»

– Я помню, – заговорил он с нервным оживлением, когда Архипыч ушел, – как этот Архипыч еще лет тридцать тому назад говаривал мне, бывало: «Не извольте, сударь, баловаться!»

– Неужели? – сказала Мери, машинально мешая ложечкой свой кофе и думая совсем о другом.

Чемезова вдруг потянуло взглянуть на нее; он обернулся к ней, она тоже подняла голову и улыбнулась ему своей светской, холодной улыбкой, но глаза ее, когда она подняла их на него, светились горьким, тоскливым упреком и, казалось, молча укоряли его.

«Да, да, – повторил он себе опять, ловя этот жалобный, укоряющий его взгляд, – она ждала, это ясно… ждала…» И ему стало жаль ее, и сознание какой-то виновности пред нею невольно шевельнулось в душе его.

– Он и тогда был почти такой же, как теперь, я его другим и не помню, – продолжал он свой рассказ об Архипыче почти бессознательно, точно обрадовавшись, что нашел наконец тему, на которой можно было поддерживать разговор.

– Неужели? – повторила она опять безучастно.

«Неужели же она действительно серьезно любит меня?» – спросил он себя почти с испугом и тревогой.

Мысль эта не была ему неприятна, но почему-то он не хотел верить ей. Просто видит в нем подходящего для себя жениха… Но ведь она молода, красива, богата, ей нечего гоняться за женихами… почему же в таком случае…

«Нет, тут что-то другое… нет, она, верно, действительно любит!» – подумал он с нежностью и благодарностью к ней за это чувство к себе.

Он сам не мог бы сказать положительно, любит он ее или нет, но, во всяком случае, она очень нравилась ему, и из всех девушек и женщин, которых он знал, ее одну он выбрал бы себе в жены…

Он мысленно представил себе, как мог бы подойти к ней теперь же, взять ее печально опущенную тонкую ручку и сказать ей: «Отдайте ее мне, Мери, навсегда…» – или что-нибудь подобное, что всегда говорят в таких случаях, и как при этих словах она смущенно и радостно подняла бы на него свои прекрасные глаза… И он поцеловал бы эти прекрасные глаза, и с этой минуты и эти глаза, и вся она, со всей ее любовью, нежностью и красотой, стала бы уже навсегда принадлежать ему, и жизнь его как-то странно и загадочно слилась бы с ее жизнью…

И его влекло подойти к ней и сказать это, и в то же время он боялся и не хотел этого.

«Нет, – решил он про себя, – так нельзя; быть может, это простой прорыв, и я хочу этого только потому, что все толкают меня на то. Но если даже допустить, что я действительно и серьезно люблю ее, то… то и тогда не для чего все-таки спешить. Пускай это выяснится более неопровержимо для меня самого. Во всяком случае, предложение я всегда еще успею сделать, и если она действительно любит меня, то, конечно, она тоже подождет. Тогда как, раз я сделаю предложение теперь, – отступления уже не будет и все будет кончено. А еще вопрос, будет ли это счастьем и для нее, и для меня…»

И он в последний раз взглянул на Мери; она сидела все в той же позе и, опустив глаза на работу, на вид спокойно вышивала какой-то яркий цветок по канве; только рука ее все еще чуть заметно дрожала, и лицо было бледно и печально.

Ему снова стало жаль ее и захотелось хоть намеком утешить ее… хотелось сказать ей, что если он не решается сейчас сделать ей предложение, то только потому, что хочет сильнее убедиться в возможности их взаимного счастья; пусть она подождет немного.

Но он чувствовал, что на словах все это выйдет грубо и вместо утешения может только оскорбить ее. А главное, одни уже подобные намеки несут за собой известное обязательство, а он именно этого не хотел. Если этой девушке суждено сделаться его женой, то пусть это произойдет само собой, путем доброй воли и искреннего желания на то с обеих сторон, а не следствием неосторожного обязательства, вырвавшегося в минуту увлечения.

И, решив отрезать себе все пути к искушению, он вынул часы и взглянул на них.

– Однако, – воскликнул он все с тем же нервным оживлением, – наши дамы долго изволят наряжаться: уже двадцать минут восьмого!

И, подойдя к дверям будуара Елены Николаевны, он постучал к ней:

– Hélène, вы скоро? Уже двадцать минут восьмого.

Голос Hélène ответил не сразу; она нарочно, чтобы не мешать объяснению брата, одевалась через комнату от гостиной, в своей спальне.

Через минуту, поспешно застегивая на ходу длинные перчатки, она вышла в прекрасном темном платье, и в первом улыбающемся взгляде, который она быстро кинула на Мери и брата, было столько тревожной надежды и радостного ожидания, что Чемезов опять почувствовал себя виноватым и пред Мери, и пред сестрой, и с неожиданным для самого себя смущением невольно отвел от них глаза. Но блестевший оживлением взгляд Елены Николаевны тотчас же, как только она увидела их, потух, и по лицу ее пробежала печальная тень разочарования.

– Вот, Мери, ваши перчатки, – сказала она, подавая забытые Мери в ее будуаре перчатки.

– A, merci! – ответила Мери, протягивая руку за перчатками. – А я без вас целый бутон вам вышила.

Она говорила, спокойно улыбаясь, но в глазах ее, когда она на мгновение скользнула ими по лицу Елены, было смущенное и даже сконфуженное выражение. Точно ей было чего-то стыдно и она избегала глядеть не только на Чемезова, но и на Елену Николаевну.

– А вы гораздо лучше меня вышиваете, – сказала Елена Николаевна, наклоняясь над узором, – у вас замечательно ровная рука, все крестики один как другой. Ну, благодарю вас! – прибавила она и быстро, с каким-то особенно теплым чувством, обняла Мери и крепко поцеловала ее.

Мери ярко вспыхнула, и стыд сильнее обозначился на ее грустном лице, и Чемезову показалось, что на мгновение в глазах ее блеснули даже слезы.

Все они трое отлично поняли, почему так горячо поцеловала ее Елена Николаевна и почему Мери при этом было так стыдно и больно.

Все это было Чемезову неловко и неприятно, и он обрадовался, когда в комнату вбежала наконец Зина, свежая и прелестная в своем девически скромном голубом платье, вся сияющая молодостью, жизнью и радостью.

Аркадий Петрович, тоже уже во фраке и белом галстухе, вышел почти одновременно с нею из другой двери и обвел всех присутствующих приятным и не лишенным некоторой торжественности взглядом.

Но Елене Николаевне, которая так понимала и сочувствовала Мери, этот торжественный, выжидающий взгляд мужа был почти так же неприятен, как и самой Мери, и она заторопилась скорей ехать.

– Ах, слава богу! – воскликнула Зина с восторгом. – А то я просто отчаивалась попасть сегодня в театр! Сегодня даже Hélène, точно нарочно, так копалась, так копалась, что даже я раньше ее была готова, – наивно объявила она, не подозревая, как смущает этим и Hélène, и Мери, и даже брата.

Аркадий Петрович опять обвел всех взглядом, но уже удивленным.

«Что же это такое? – сказал этот взгляд. – Значит, ничего особенного не произошло! Не стоило, в сущности, и сигару-то бросать!»

Было слишком очевидно, что ничего не произошло.

Аркадий Петрович очень сочувствовал плану жены и искренно порадовался бы, если бы он удался, но неудача совсем не огорчала его так сильно, как жену. Напротив, она слегка даже смешила и забавляла его.

«Да! – подумал он не без некоторого одобрения, усмехаясь про себя. – Юрия-то не так-то легко поймаешь!»