На другое утро, чуть брезжил еще свет, Настасья таинственно вошла к Пелагее Семеновне и, разбудив ее, объявила, что Ольга Львовна «уже встали и собираются на поезд».

Пелагея Семеновна испугалась, разохалась и стала быстро одеваться. Она никак не предполагала, чтобы дочь действительно решилась бы исполнить свою угрозу, и думала, что та сказала это только так, в минуту запальчивости. Но в то же время она знала, что когда на Ольгу нападет упрямство, то ее уже невозможно образумить и переубедить.

– Оленька, – робко заговорила она, наскоро одевшись, входя в комнату дочери, – да неужто же ты и вправду решилась на это?

Ольга, с пожелтевшим, осунувшимся за ночь лицом и измученным выражением в воспаленных глазах, наскоро укладывала в небольшой ручной чемодан какие-то вещи. Она быстро и сердито оглянулась на мать.

– Решилась! – сказала она отрывисто и сейчас же опять повернулась к чемодану.

Пелагея Семеновна опустилась на стул и заплакала.

– Хоть бы ты о людях-то подумала, что они-то о тебе скажут! Вечером играть должна, а она еще утром, нате вам, укатила! Ведь ты себя этим на всю жизнь осрамишь; мало ли и так-то о тебе сплетен-то сплетничают! Господи! И за что Ты меня наказываешь так только, чем я заслужила, чтобы родная моя дочь…

– Да замолчите вы, мама! – вскрикнула Ольга с отчаянием, отталкивая от себя чемодан. – Чего вы-то еще мучаете меня? – Она бросила вещи, бывшие у нее в руках, и опять, как всегда, когда сильно волновалась, заходила по комнате, сложив руки на груди и нервно стуча пальцами по локтям.

Пелагея Семеновна молча плакала и ничего уже не говорила. Не ей, слабой и бесхарактерной, было переспорить дочь и повлиять на нее. Когда на Ольгу находили такие дни и порывы, что она, по меткому выражению брата Сергея, «закусывала удила», то и покойный отец не всегда бывал в силах удержать ее.

– Мама! – сказала Ольга, молча проходив так несколько минут и останавливаясь вдруг пред матерью. – Вы поймите, что если я не уеду сейчас, то… не уеду совсем! – крикнула она с болью и усилием.

– И прекрасное бы дело! – одобрительно сказала стоявшая здесь же Настасья. – Дайте-ка я лучше вещи из чемодана-то назад выложу.

Но Ольга резко отстранила ее и, опустившись пред матерью на колени, обняла ее и заплакала, прильнув к ней головой.

– Олечка! – робко заговорила Пелагея Семеновна, крепко прижимая дочку к груди и целуя ее. – Опомнись, милая, не срами себя, ну что ты задумала…

– Мама! Мама! – воскликнула Ольга, с рыданием целуя руки ее. – Да поймите же, что я от самой себя бегу! Поймите, что я действительно способна послать опровержение в газеты и взять обратно прошение… а если я это сделаю… так все равно так измучаюсь, что… что руки потом на себя наложу…

– Господи помилуй! – сказала, испуганно крестясь, Настасья. – Еще что скажете!

Пелагея Семеновна задрожала от ужаса, когда Ольга со страстной болью и тоской выкрикнула эти слова.

– Христос с тобой, детушка! – сказала она, со страхом крестя дочь. – Зачем же руки-то на себя накладывать! Это и сказать-то грех великий… Уж поезжай себе лучше с богом, когда с собой совладать не можешь! Мы тут уж как-нибудь устроим! Я к Антону Андреевичу сама схожу, переговорю с ним. Да я и не про то тебе говорила, чтобы совсем не ехать, а только про сегодняшний денек один. Оленька, родная моя, дочка моя милая, ну, пересиль себя как-нибудь, сыграй, милая, хоть последний разочек…

– Да не могу же я, не могу! – вскрикнула Ольга с отчаянием, вскакивая с колен. – Если ехать, так сейчас, а то передумаю, и тогда… хуже будет, хуже…

И она порывистым решительным движением наскоро собрала опять разбросанные вещи и, не подпуская Настасью помочь себе, точно боясь, что та помешает и не пустит ее, сама кое-как быстро засовывала их в чемодан.

Потом все так же поспешно и порывисто она собрала жгутом и заколола свои волосы и накинула на себя пальто.

– Мама, – говорила она отрывисто, то застегивая пальто и надевая шляпу, то целуя мать, – мне пора, девятый час, вы не беспокойтесь… я вам пришлю Ардальона Михайловича… он вам все устроит, уложит и перевезет вас… Я завтра же попрошу его выехать…

– Так неужели же вы так, не пивши, не евши, поедете и на этом даже поезде? – спросила в изумлении Настасья, не зная, что ей делать, собираться ли скорее да ехать вместе с Ольгой Львовной, которую она боялась отпустить одну в таком состоянии, или оставаться тут с Пелагеей Семеновной, которая тоже была совсем убита и только беспомощно плакала.

Но Ольга нетерпеливо прервала ее; она не хотела ни пить, ни есть, и ей все равно было, на каком поезде ехать, лишь бы скорее ехать. И, не слушая ни просьб матери, умолявшей ее хоть скушать чего-нибудь на дорогу, ни уговоров Настасьи, убеждавшей ее остаться хоть до почтового поезда, она торопливо, боясь только опоздать, обняла мать в последний раз.

– Ну, Христос с тобой, что же делать, видно, уж надо покориться! – с горьким вздохом, крестя дочь на дорогу, сказала Пелагея Семеновна. Но вдруг она вспомнила, что товарищи Ольги по сцене и ее начальство собирались сделать ей торжественные проводы и прощальный обед, и опять невольно заплакала при мысли, что дочь, лишая себя всего этого почета, бежит тайком от всех добрых людей, точно какая-то преступница.

– Ах, бог с ним, с обедом, – сказала Ольга, не слушая ее новых просьб и упреков, и быстро, ни с кем даже не прощаясь, выбежала в переднюю и спустилась по лестнице.