Когда Ольга пришла домой, Пелагея Семеновна, уже легшая в постель – последние дни она, замаявшись укладкой, ложилась гораздо раньше, – со слезами на глазах подала Ольге номер «Московских известий», где была о ней целая статья.

В статье этой говорилось, что в Москве носится упорный слух, будто Леонтьева покидает московскую сцену и переходит на петербургскую, «…но, – прибавлялось в газете, – слух этот так неприятен, что мы отказываемся ему верить! Если же это действительно правда, то мы поражены и даже – скажем сильнее – возмущены этим! Чем провинилась Москва, всегда безмерно любившая и баловавшая не только саму г-жу Леонтьеву, но и ее покойного отца, что она вдруг вздумала так неожиданно, без всяких на то, по-видимому, серьезных причин, покидать ее? Г-жа Леонтьева – коренная москвичка, и от нее менее, чем от кого бы то ни было, могли ожидать мы такого поступка!».

Затем газета вспоминала ее отца, его горячую постоянную любовь к Москве и те блестящие предложения, которые не раз делались ему и Петербургом, и провинцией и несмотря на которые он все-таки никогда не изменил Москве; они думали, что его любовь и благодарность к родному городу перешли в такой же мере и к его дочери, которая до сих пор всегда была любимицей всей Москвы.

Статья заканчивалась ожиданием, что г-жа Леонтьева, наверное, поспешит опровергнуть этот неприятный слух, распущенный, вероятно, ее врагами с целью повредить ей в глазах москвичей, и что в таком случае они заранее просят ее милостивого прощения в том, что хоть на минуту усомнились в ней и поверили ему!

Ольга читала газету, судорожно сжимая ее рукой, и лицо ее бледнело все больше и больше. Не дочитав, она резко швырнула ее в сторону и, нервно сжав на груди руки, взволнованно заходила по комнате.

– Вот, Оленька, – с упреком сказала Пелагея Семеновна, – что добрые-то люди говорят!

– Ну и пускай, пускай говорят! Какое мне дело! – вскрикнула Ольга. – А я вот завтра же утром уеду!

Пелагея Семеновна только ахнула и всплеснула руками. Она знала, что завтра вечером точно так же, как и последующие еще три спектакля, Ольга должна играть, но по решительному голосу дочери и по страстно горящим на побледневшем лице глазам ее Пелагее Семеновне показалось, что Ольга не шутит и действительно способна все бросить и уехать.

– Господь с тобой, Оленька! – со страхом заговорила она. – Опомнись, что ты говоришь-то, как же это возможно! А спектакль-то как же?

– А мне все равно, все, все равно! Господи, да что я, крепостная им, что ли! Что, я себе разве не принадлежу, сама собой распорядиться не смею, у всего города позволения спрашивать должна! Ах, уйдите, уйдите от меня все, оставьте только, да оставьте же! – крикнула она дико, отталкивая от себя мать, и, схватив себя за голову, она вдруг истерически разрыдалась и бросилась в свою комнату.

Пелагея Семеновна совсем перепугалась и кинулась за дочерью, но, увидя захлопнувшуюся перед собой дверь, не посмела войти к ней и вся в слезах вернулась к себе. Шум услышали Варенька и Настасья и вошли к ней с недоумевающими лицами.

– Господи ты боже ты мой! Что же это такое! – беспомощно всхлипывая, говорила Пелагея Семеновна.

– Да из-за чего они опять рассердились-то? – спрашивала шепотом Настасья.

Но Пелагея Семеновна замахала на нее только руками и закивала головой на дверь в гостиную, показывая, чтобы ее притворили плотнее. Настасья на цыпочках подошла сделать это, и Пелагея Семеновна шепотом рассказала ей и Вареньке, что пишут в газетах и как Ольга приняла это.

– Да уж теперь чего ожидать, все в разлад пойдет, все напустятся! – сказала Настасья со злобой не то на тех, которые «напускались», не то на саму Ольгу, которая дорвалась до этого.

– Просто не обращать внимания! – пренебрежительно заметила Варенька, пожимая плечами.

– Легко сказать! Не обращать внимания! – рассердилась на нее Пелагея Семеновна. – Когда она, может быть, всю судьбу свою теперь погубит! Так и друзья врагами станут: оклеветать человека-то не долго.

– Ну что ж! – равнодушно возразила Варенька. – На это уж надо идти!

Но Пелагея Семеновна только еще больше рассердилась «на бесчувствие» своей младшей дочери. Она не могла слушать спокойно и равнодушно, как и публика, и печать, и даже все знакомые станут осуждать Ольгу, и эта первая статья так поразила и смутила ее, что она решилась опять уговаривать и упрашивать дочь не бросать Москву, хотя по всем комнатам стояли уже уложенные сундуки и больше половины мебели было запродано.

– Ну нет, теперь уж не послушает! – сказала Настасья, безнадежно махая рукой. – И просить не стоит; только хуже и себя, и ее расстроите!

Варенька, лучше всех их понимавшая, что переезд дело такое решенное, о котором и рассуждать бесполезно, послушала еще немножко материнские жалобы и ушла к себе спать.

Но Пелагея Семеновна и Настасья еще долго рассуждали все на ту же тему и несколько раз то та, то другая тихонько на цыпочках подходили к Ольгиной двери и, не смея отворить ее, осторожно прислушивались, что она там делает. Оттуда слышались все те же нервные взволнованные шаги, и, когда Пелагея Семеновна уже в третьем часу ночи в последний раз подошла к двери дочери, Ольга все еще ходила…