Чемезов ожидал, что сестра отнесется к тому, что он скажет ей, не очень сочувственно, но что она отнесется так – этого он не ожидал, и тем больнее это оскорбило его.

Он удивлялся, почему все точно сговорились противиться его любви к Ольге! Он еще понял бы это, если бы вздумал жениться на ней, потому что понимал, что таким людям, как его родные, такая женщина, как Ольга, конечно, не может казаться подходящей для него партией; но ведь он и не говорил ничего о женитьбе! Он вообще не был склонен к этому, а на Ольге – как это ни странно было для него самого – он чувствовал, что склонен жениться даже еще менее, пожалуй, чем на Мери. Мысль о женитьбе на ней представлялась ему невозможной по множеству важных и неустранимых причин.

Прежде всего, он никогда бы не допустил, чтобы его жена была на сцене; в его глазах это было почти так же невозможно, как поступить на сцену самому. А Ольга никогда не согласилась бы бросить сцену; она сама не раз говорила ему это, прибавляя, по-видимому не без умысла, что пожертвует для любимого человека всем, но для сцены пожертвует даже и любимым человеком.

С другой стороны, если даже и допустить возможность, что она согласится бросить сцену, то и тогда, положа руку на сердце, Чемезов не мог бы сказать, что пожелал бы тотчас же жениться на ней.

Возможность этой женитьбы на ней когда-то впоследствии, чрез несколько лет впереди, мелькала порой в его представлении, но как-то смутно и неопределенно. Для этого, прежде всего, потребовалось бы всю ее переделать, начиная от ее взглядов на вещи и манер до самой натуры включительно. Пришлось бы артистку пересоздать в семьянинку, что с ее характером было очень трудно и потребовало бы нескольких лет упорной работы над нею. Да и вопрос еще, – имел ли он на это право? Лично для себя и для своих отношений с ней, даже и помимо женитьбы, он, пожалуй, предпочел бы, чтобы она действительно бросила сцену; но, относясь к этому вопросу объективно, он невольно сознавал, что не имеет на это права и что требовать от нее подобной жертвы, даже давая ей взамен замужество, – было бы с его стороны недобросовестно.

К тому же, как ни была она знаменита, как ни заискивают в ней теперь все, благодаря ее имени, успеху и таланту, но раз она сойдет со сцены и из знаменитой актрисы превратится в обыкновенную женщину, с сомнительным прошлым вдобавок, она тотчас же потеряет всю свою прелесть и силу для большинства, и в том же самом обществе, которое теперь бегает за ней, не встретит ничего, кроме злобных сплетен, клеветы и презрения, которым оно отплатит ей за прежние успехи и свое заискивание пред ней.

Ее замужество не могло принести ей с собой того забвения и прощения, которым часто многие женщины прикрывают грехи и ошибки прошлого именем и положением того человека, за которого выходят замуж.

Оно скорее только повредит и этому мужу, который отнимет у общества его любимую игрушку; и чем сильнее баловали ее прежде, чем снисходительнее глядели на все ее слабости и проступки, тем строже взыщут с нее потом, когда она сойдет со сцены и, выйдя замуж, изменит этой толпе, которую забавляла столько лет и которая не простит ей этой измены.

Ему же, у которого и без того было столько врагов, подобная женитьба повредит более, чем кому-либо. Все его недоброжелатели обрадуются случаю как-нибудь оскорбить и унизить его жену, прошлое которой даст к этому такой благоприятный материал.

Жене мстили бы за мужа, мужу за жену, и вся его карьера, в которой он и без этого должен был тяжелой борьбой отвоевывать себе каждый шаг, окончательно бы рушилась и погубила бы вместе с собой и дорогое ему дело, потому что очень может быть, что этим воспользовались бы как орудием и средством выжить его, чего многие так давно уже добивались, и путем различных оскорблений ему и ей заставить наконец самого его бросить все и уйти.

А он не хотел этого; он любил свою службу и свое дело не меньше, чем Ольга – свой театр, и если она говорила, что для сцены пожертвует всем, даже любимым человеком, то и он мог сказать почти то же самое о своей службе.

И, наконец, последняя и почти главная причина невозможности их брака были его семейные отношения к родным.

Не только Hélène, но даже те же няня и Архипыч – со всеми ими пришлось бы, вероятно, все порвать, потому что они никогда бы не признали Ольгу подходящей для него женой и всеми силами восстали бы против этого. A Hélène, с той долей прямолинейности, которая была в ней отчасти, по всей вероятности, не согласилась бы ее даже принять. А все это были привязанности долгих лет, глубокой любви, дружбы, уважения и привычки, расстаться с которыми ему было бы страшно тяжело, тем более что вся предыдущая жизнь связывала его с ними.

Нет, он невольно сознавал, что брак для них обоих повлек бы за собой столько тяжелых и напрасных жертв, что о нем лучше было и не думать, но зато он желал иметь Ольгу своей любимой подругой, с которой он с радостью готов был делить свою жизнь, и в этом случае он уже не желал, чтобы кто-нибудь, хотя бы даже сама Hélène, вмешивался в их отношения. Он вообще не любил вмешательства в свою жизнь, а в подобном случае и тем более, и потому решил сразу же дать это понять и Hélène, и всем другим, кто вздумает делать то же.

Все это было очень неприятно и тяжело ему. Это были уже первые шипы их радостной и прекрасной до сих пор любви! И он невольно обвинял Ольгу за ее неожиданный, так все спутавший и преждевременно все открывший приезд! Если бы она благоразумно дождалась поста, как они условились, то он успел бы за это время постепенно все устроить и подготовить всех к ее приезду И тогда это произошло бы гораздо спокойнее и лучше; тогда как теперь действительно вышел чуть не скандал, который уже невозможно поправить, и взгляд его родных на Ольгу был навсегда испорчен.

Но что его окончательно поражало и раздражало, так это точно такое же несочувствие и противодействие их отношениям и со стороны родных Ольги.

Как у него были свои Hélène, няня и Архипыч, так и там были свои Милочки, Настасьи и tutti quanti[11]. Даже Пелагея Семеновна, сначала встретившая его так сердечно, охладела к нему, стала его как-то стесняться и уже не называла больше ни «ты», ни «Егорушка».

Варенька, Борис и Павля тоже относились к нему холодно и натянуто, видимо не желая признавать его членом своей семьи, как признавали Ардальона Михайловича. Ольга и на этот раз, по обыкновению, привезла с собой Настасью, но он почти не видел ее, потому что, как только он приходил, она, сухо поклонившись ему, тотчас же уходила с тем самым выражением обиды и неудовольствия на лице, с какими встречали Ольгу его собственные няня и Архипыч.

Замечала ли все это Ольга, и если замечала, то обращала ли на это внимание – трудно было сказать. С ее чуткостью довольно мудрено было не заметить, но, вероятно, не желая портить мелочами их общее счастье, она скрывала от него свои наблюдения и относилась к ним, по-видимому, очень легко, с присущим ей добродушием. Порой она даже шутливо подтрунивала над няней и Архипычем, улавливая со свойственной ей меткостью тот комизм их натур, который занимал ее как артистку и который почти ускользал до сих пор от него, всегда занятого другими, более серьезными вещами. Она в насмешку прозвала Архипыча Архивычем, уверяя, что это больше идет к нему, и в минуту нередко находившей на нее шаловливости, когда она могла дурачиться, как девочка, с таким юмором копировала стариков, что Чемезов невольно смеялся вместе с нею.

До отъезда Ольги в Москву оставалось всего два дня. Время это пролетело для них так быстро, что они почти не заметили его; но на второй неделе поста она опять должна была приехать в Петербург, и тогда уже совсем и со своей всей семьей.

У нее уже были переговоры об этом с матерью, которых подробно она Чемезову не передала, сказав только, что хотя Пелагее Семеновне это и неприятно, но она согласилась. Были также и продолжали вестись, очень деятельно и энергично с ее стороны, такие же переговоры и с дирекцией театра о том, чтобы ее перевели из Москвы в Петербург. Просьба эта так поразила московскую дирекцию, привыкшую к тому, что Леонтьевы всегда служили в Москве, что она сначала даже и не принимала этой просьбы серьезно, почти не веря ей. Но Ольга пугала, что иначе совсем бросит казенную сцену и перейдет на частную. К тому же в Петербурге от ее предложения были в восторге, и разные влиятельные в театральном мире лица, к которым она обратилась за содействием, и сама дирекция усердно хлопотали об успехе этого дела, хотя пока все это держалось еще в секрете. Но давно уже замечено, что именно все подобные секреты, начиная от государственных тайн и кончая романом актрисы, тотчас же, неизвестно, как и каким путем, делаются всем известными.

И теперь, несмотря на то что Ольга до поры до времени не хотела этого разглашать и все преданные ей и хлопотавшие за нее лица тоже как будто молчали об этом по ее просьбе, тем не менее слух о ее переходе был уже кем-то пущен и быстро разошелся повсюду. Об этом говорили еще неуверенно и нерешительно, почти не доверяя интересной новости и всячески комбинируя и разъясняя ее. Имя Чемезова тоже было уже произнесено и присоединилось к слуху как причина. Больше всего говорили, конечно, в сферах, ближе стоявших к театру, где это произвело настоящую сенсацию.

Но в Москве об этом говорили гораздо меньше, чем в Петербурге; там этому просто не верили, и слух этот почти не проник еще в публику, а если кто и слышал его, то глядел на него просто как на сплетню, пущенную кем-нибудь в насмешку или со злости на Леонтьеву.

Даже в театральном кружке, где уже было известно о прошении Ольги в дирекцию и где Пелагея Семеновна почти и не скрывала этого, почему-то не хотели верить, что это серьезно. Театральные уверяли, что это просто минутная фантазия, которая пройдет прежде, чем начнется зимний сезон, и что за это время Ольга одумается и сама возьмет назад свое прошение, потому что не решится променять московскую сцену на петербургскую, на которой еще неизвестно, как-то ей повезет и полюбят ли ее так, как любили здесь.

Но в Петербурге, напротив, верили и желали верить. Самый небывалый еще до сих пор факт ее вторичных гастролей в одну зиму подтверждал это.

И весь театр волновался.

Петербургские примадонны, встревоженные и не-довольные, потихоньку интриговали против этого плана у всех влиятельных лиц, которых знали и которые могли им помочь в этом, распуская об Ольге самые ужасные слухи, но в глаза любезно улыбались ей и уверяли, что в восторге от ее намерения, потому что она своим талантом поднимет репертуар и принесет тем много пользы и добра.

А Ольга, поглощенная вся своей любовью, хотя и знала по опыту цену всех этих мнимых любезностей, была в таком радостном и нервном состоянии, что почти не замечала той бури в театре, которую подняла своим внезапным решением, и все казалось ей вокруг себя так же радостно и хорошо, как было у нее самой на сердце.