Решаясь на этот разговор, Чемезов не был вполне спокоен. Он слишком любил сестру и слишком привык уважать ее мнение, чтобы ее неодобрение в таком важном для него вопросе могло оставить его равнодушным.

Но в то же время он и к Ольге относился уже настолько горячо и болезненно, что его не могло не задеть и не оскорбить малейшее неодобрение ее.

Елена Николаевна приняла брата очень спокойно и даже ласково, как если бы ничего не знала о случившемся, но она избегала смотреть на него, притворяясь, что занята своим шитьем, и не могла говорить с ним просто и непринужденно, что бывало с ней всегда, когда она была недовольна кем-нибудь из близких ей людей.

Она спросила его, не хочет ли он чаю, но не спросила его, отчего он не был у них так давно, как спросила бы непременно, если бы действительно ничего не знала. Чемезов заметил это, но не придал этому особенного значения, думая, что это простая случайность. Они говорили сначала о разных незначительных и ненужных ни ему, ни ей пустяках, и говорила больше Елена Николаевна, которая боялась, что брат заговорит с ней именно о том, о чем она боялась говорить и о чем в то же время почти желала заговорить.

Но Чемезову, пришедшему с желанием поделиться с ней своим чувством, скучно было рассуждать о погоде и о том, какое Зине сшили новое платье, и о том, как Аркадий Петрович остался на днях у Веригиных без шести на шлеме.

– Послушай, Hélène, – заговорил он нежным, слегка взволнованным голосом, с лаской беря ее руку, – я хочу рассказать тебе одну вещь, которой ты еще не знаешь, но которая очень важна и дорога для меня…

Сердце Елены Николаевны тревожно дрогнуло, и она поспешно отняла от брата свою руку.

– Я думаю, – сказала она чуть-чуть задрожавшим голосом, – что знаю… о… о чем ты хочешь говорить со мной, и… и думаю, что нам лучше вовсе не говорить об этом! – докончила она вдруг быстро и резко, более резко, чем желала бы того сама.

Чемезов, пораженный ее жестким и волнующимся голосом, с удивлением глядел на нее и только теперь понял, что няня, верно, была уже здесь и успела обо всем рассказать Hélène. Он удивлялся, как раньше не пришло ему этого в голову, но тон, которым сестра ответила на его дружеское, доверчивое признание, оскорбил его и за себя, и за Ольгу.

– Почему же? – спросил он ее сухо и строго, точно давая ей время лучше и серьезнее обдумать свой жесткий, оскорбивший его отказ.

– Потому что мы в этом (Елена Николаевна особенно подчеркнула это слово) никогда не сойдемся.

Чемезов с сумрачным выражением на лице помолчал несколько секунд, машинально глядя на работу сестры.

– Очень жаль! – сказал он наконец таким тоном, что Елена Николаевна сразу почувствовала, что их теплые и сердечные отношения порвались в эту минуту если и не совсем и не навсегда, то, во всяком случае, сильно и надолго; ей было это мучительно больно и горько, но постараться поправить их тем путем, какого желал от нее брат ее, она все-таки не могла и не хотела.

– Очень жаль… – повторил он тем же новым для нее в нем холодным, враждебным тоном, – я думал, что моя жизнь интересует тебя.

– Да, Юрий! – воскликнула она горячо, едва сдерживая слезы, редко подступавшие к ней. – Да, Юрий, она меня очень интересует, но, оказывается, что мы слишком разно смотрим на нее… и вообще на вещи… и потому нам лучше вовсе об этом не говорить, потому что… потому что мы все равно не согласимся друг с другом!

– До сих пор мы в большинстве случаев соглашались.

– Да, до сих пор, но не с этих пор!

– Ну что ж, – сказал, поднимаясь, Чемезов и с болью в душе решаясь отныне никогда больше не говорить с сестрой ни о чем, что будет ему дорого и близко, потому что она оттолкнула и не поняла его в самую нужную и дорогую ему минуту. – Так как мы не можем согласиться, а я не стану подделывать свою жизнь под чужие требования, то нам, конечно, лучше вовсе никогда больше не говорить об этом. – И он взял шляпу и холодно, как чужой, потому что в эту минуту она была для него хуже чем чужая, протянул ей руку.

– Нет, Юрий, нет! – быстро воскликнула Елена Николаевна, удерживая руку брата в своей руке и не отпуская его. – Я прошу тебя не уходить; это будет похоже на ссору, а я, конечно, не хочу ссоры. Я только… не могу и не хочу говорить об этом; но это не должно и не может влиять на наши отношения вообще!

– Я думаю, что может, Hélène! – сказал он мягче, всей душой желая, чтобы она одумалась и поняла его, и готовый простить ей все ее резкие слова, если она хоть немного уступит ему. – Невольно, быть может, даже бессознательно, но может, Hélène! – повторил он твердо.

– Я не верю этому! – сказала она горячо. – Мы с тобой жили душа в душу тридцать лет, неужели же… – Елена Николаевна остановилась на мгновение, не зная, как мягче высказать свою мысль, но не удержалась и высказала ее резко: – Неужели же разойдемся теперь из-за чужой, посторонней женщины, которую ты даже не знал полгода тому назад и которую, быть может, не захочешь знать еще чрез полгода!

Чемезов вспыхнул и сильно нахмурился.

– Эта женщина, – сказал он, взглядывая на сестру раздраженным, гневным взглядом, – мне не чужая! Она дорога мне так же, как ты и Зина, и я желаю знать ее не полгода, а всю мою последующую жизнь!

Он побледнел, говоря это тем властным, не допускающим дальнейших возражений голосом, каким говорил редко, но говорил всегда, когда хотел твердо выразить желание, в котором ему противоречили; этот тон, а еще больше слова его, в свою очередь, задели Елену Николаевну.

– Я могу только сказать на это, – заговорила она запальчиво, оскорбляясь тем, что он признавал эту женщину одинаково дорогой для себя, как ее и Зину, – что все это очень печально и что я желаю для твоего же счастья, чтобы этого не случилось.

– Ну, довольно, Hélène! – прервал ее Чемезов с холодным утомлением. – Ты права, не будем больше никогда об этом говорить, и не удерживай меня теперь; я ухожу не потому, чтобы считал наши отношения порванными или желал бы ссоры, но потому, что в данную минуту не расположен оставаться здесь и говорить о чем бы то ни было. До свидания; дня через два я зайду, конечно, – прибавил он нарочно, чтобы она не думала, что он совсем желает рассориться с ней и даже перестать бывать, но… было слишком много этих «но», чтобы он, с его нервным и не выносящим притворства характером, мог бы продолжать спокойно сидеть с ней теперь.

– До свидания… – сухо, почти не глядя на него и не отрывая от работы глаз, сказала Hélène.

Они холодно пожали друг другу руки, и каждый из них сознавал, что порвалось слишком многое из того, что так тесно связывало их прежде, и что поправить это будет трудно, тем более что ни тот ни другой не пожелают уступить друг другу.

Когда брат ушел, Елена Николаевна несколько минут молча продолжала свою работу, почти не видя ее и не думая о ней. Горло ее сжимала нервная судорога, и глаза застилались туманом.

– Господи! – воскликнула она, опять укоряя себя. – И сама же я послала его в Москву!.. – Она отбросила в сторону свою работу и заплакала тяжелыми горькими слезами… А Елена Николаевна плакала очень редко, и в последний раз плакала года два тому назад, когда ее средняя девочка была при смерти.