Нельзя сказать, чтобы Чемезов с большим удовольствием ездил к Милочке. Ему не нравилась ни она, ни ее общество, ни даже ее квартира; но иначе трудно было устроить: ему то приходилось заезжать за Ольгой, то провожать ее туда.

Милочка встречала его каждый раз очень любезно. Но под этой любезностью чувствовалась их скрытая неприязнь друг к другу, которую каждый из них ради Ольги старался, по возможности, маскировать и подавлять в себе.

Чемезов избегал подолгу оставаться здесь, стараясь скорее уводить Ольгу из этого неприятного ему общества, да она и сама предпочитала быть с ним вдвоем, глаз на глаз, когда им бывало так хорошо и легко друг с другом.

Но видеться за эту неделю им приходилось сравнительно мало.

Утром он был на службе, вечером играла она. Теперь он уже не ходил в театр каждый раз, что она играла, как делал это в Москве. Во-первых, не было времени, потому что все вечера у него проходили в работе, которую он спешил оканчивать к ее приходу; а главное, ему было как-то странно и даже неприятно видеть ее теперь на сцене, обнимающуюся с разными мужчинами, изображавшими ее мужей и любовников, и зависящую всецело от прихотливой, непостоянной толпы, которая сегодня осыпала ее рукоплесканиями, а завтра могла освистать.

Они старались обедать вместе где-нибудь в ресторане, что так не любил Чемезов и что нравилось Ольге, и это было единственное время в продолжение дня, которое они могли проводить вместе.

Зато вечера – правда, уже поздние, потому что большей частью она могла приезжать только к 11 часам, принадлежали им вполне.

Придя после обеда домой и занимаясь своими бумагами, Чемезов в то же время мысленно следил за Ольгой: «Теперь она гримируется и одевается, теперь идет, верно, первый акт», затем второй и так далее, с каждым часом все нетерпеливее поджидая ее. Няню и Архипыча он обыкновенно отправлял спать. Их вытянутые, недовольные лица портили ему радость свидания с ней и стесняли его.

В конце 11-го часа он начинал чутко прислушиваться к каждым шагам на лестнице, которые глухо доносились до его кабинета. Но ее шаги, легкие и торопливые, он уже научился отличать от всех других; и торопливо, с радостной, невольно являвшейся на лице улыбкой, он вставал ей навстречу и, тихонько отворив дверь, с учащенным биением сердца поджидал ее за ними. Она поднималась своим быстрым, легким бегом и каждый раз, увидев его, радостно и тихо вскрикивала и бросалась к нему, еще вся свежая и холодная от морозного воздуха, принесенного ею с улицы.

Он снимал с нее ротонду, с запушенным снегом меховым воротником, целовал ее заиндевевшие волосы и разрумянившееся на морозе лицо, и они вместе шли к нему в кабинет.

Ольга еще по дороге начинала что-нибудь оживленно рассказывать ему о том, где была, как играла, кого видела, как принимали и так далее. Он усаживал ее на ее любимое место, подле камина, огонь в котором, к полному негодованию Архипыча, поддерживал для нее теперь весь вечер. На лице ее еще виднелись легкие следы грима, и он тщательно стирал эти остатки пудры и карандаша, которые портили, на его взгляд, любимое лицо, и шутя заставлял ее иногда даже умываться, не позволяя ей после ни завиться, ни напудриться и уверяя ее, что так она нравится ему гораздо больше.

Она с шутливым протестом, но с удовольствием в душе покорялась ему и исполняла все его желания.

Затем он приносил ей уже остывший чай и закуски, и она заставляла его, сидя на одном кресле с нею, пить из одной чашки и есть с одной тарелки. Это доставляло им какое-то забавное удовольствие, – точно им казалось, что они все еще недостаточно близки, и хотелось быть все ближе и ближе друг к другу.

Порой они засиживались так до глубокой ночи и, не отводя один от другого влюбленных глаз, говорили целыми часами. Ольга рассказывала ему обо всем, что приходило ей в голову, со свойственной ей манерой, нервной и неожиданной, быстро скользящей по всему, и пересыпала свои рассказы новыми ласками и признаниями, трогавшими и порабощавшими ей его еще больше.

Но иногда они сидели молча, прижавшись друг к другу и задумчиво, с блуждающей улыбкой, смотрели на огонь камина. Угольки в нем то тихо вспыхивали синеватыми перебегающими огоньками, то вдруг, слегка встрескивая, рассыпались во все стороны блестящими, огненными звездочками, точно крохотный фейерверк.

И вместе с теплотой, все больше разливавшейся в комнате, разливалась сладкая ленивая истома и по их телу, и им было лень двигаться, говорить и даже думать… Они только бессознательно наслаждались близостью друг друга, и теплые руки их тихо вздрагивали и крепче сжимались одна в другой…

Ни одна еще женщина не действовала на Чемезова так сильно, и ни с одной из них прелесть счастья не ощущалась им так властно и ярко, как с Ольгой. Хотя в чем, собственно, состояло это счастье – он затруднился бы объяснить. Оно было во всем – в каждой минуте, в каждом взгляде, в каждом движении! Оно было в ее улыбке, в ее словах, в ее глазах, в ее ласке, а также в этом нравственном сродстве душ, в котором, благодаря любви, сливались их натуры, так несходные, в сущности, между собою. Каждый из них как бы дополнял один другого – и выходило нечто целое, стройное и прекрасное! Это было лучшее время их любви, то время, когда люди не могут встретиться глазами без того, чтобы не улыбнуться друг другу.

Даже когда ее не было с ним, то все, казалось, было полно ею. Его мысли, его чувства и даже самые комнаты в несколько дней точно приобрели и усвоили себе отпечаток чего-то присущего ей одной.

Брошенный на кресле шарф ее, весь еще как бы пропитанный тонким запахом ее прикосновения, роль, забытая ею на столе, шпильки и булавки на его комоде, которых раньше никогда не водилось у него, – все говорило и напоминало ему о ней, и прикасаться к этим вещам, когда ее не было, доставляло ему какое-то странное наслаждение, и он с растроганной нежностью убирал все эти вещи, которые она, приходя, сейчас же снова везде разбрасывала.

У сестер за все это время Чемезов не был ни разу, и что-то останавливало его от того, чтобы пойти туда; он сознавал, что в жизни его совершился такой перелом, который нельзя, да и не следует скрывать от Hélène. Он и не желал скрывать этого, – напротив, счастье его было так полно, что он чувствовал даже потребность поделиться им с сестрой, с которой вообще привык всем делиться. Но он предчувствовал, что на этот раз не найдет в ней обычного сочувствия, а хмурые лица няни и Архипыча еще больше подтверждали ему это. Архипыч был и пасмурнее, чем когда-либо; он почти совсем перестал говорить и даже в комнаты не входил, ограничиваясь только мрачными докладами, когда кто приходил, да явлениями по вечерам со связкой дров, которую клал перед камином молча, чуть не с трагическим выражением на лице.

Няня тоже ходила вся заплаканная, горько вздыхала, каждую минуту говорила о смерти и растиралась разными бальзамами.

Чемезов прекрасно понимал, из-за чего все эти истории, но делал вид, что ничего не замечает, не обращал внимания на трагический и оскорбленный вид своих стариков, которые, кажется, считали роман его с Ольгой чуть не личной и кровной обидой себе.

Но как бы там ни было, как бы ни приняла Hélène его признание, он все-таки решил сходить к ней в первый свободный вечер, когда у него будет поменьше работы, и поговорить с ней, если это выйдет кстати. Это вышло довольно скоро и удачно в том отношении, что ни Аркадия, ни Зины не было дома. Чемезов желал высказаться только сестре, и совсем не чувствовал себя расположенным говорить об этом с Аркадием Петровичем, который только бы помешал им, и потому он был очень доволен, узнав, что Hélène совсем одна.