Ольга на этот раз остановилась у Милочки. Чемезову это не очень нравилось, – но Ольга заупрямилась, говоря, что у сестры ей гораздо удобнее и спокойнее, чем в гостинице; но главная причина, которой она не высказала Чемезову, была та, что у нее не было денег, а житье в гостинице при ее неуменье всегда обходилось ей очень дорого.

Квартира у Милочки была в лучшей части города, прелестная и довольно большая. Милочка жила на ней уже давно и считалась в доме одною из лучших жилиц, хотя случалось, что по нескольку месяцев сряду не платила за нее денег, но случалось также, что платила и за целый год вперед. Все зависело от того, как шли дела Ардальона Михайловича.

От успеха этих дел зависело все в жизни Милочки, начиная от новых бриллиантовых серег и поездок в Крым или за границу и до хорошего расположения духа включительно.

Обстановка Милочкиной квартиры была очень нарядна и эффектна, хотя это было не столько делом рук или, вернее, бумажника Ардальона Михайловича, сколько других Милочкиных поклонников.

Ардальон Михайлович поставлял только главное, так сказать, существенное, как, например, квартира, лошади, бриллианты, счета модисткам и тому подобное. Поклонники же украшали Милочкину квартиру. Один всегда подносил ей цветы, другой – фарфор, третий – красивые безделушки, четвертый – картины и так далее.

Милочка каждому из них открывала по секрету свою маленькую слабость, говоря одному:

– Ах, я обожаю фарфор; особенно старинный! Знаете, это моя страсть, я способна разоряться на него!

И услужливый влюбленный galant homme[10] принимал это к сведению и, конечно, не допускал разоряться на такой вздор такую хорошенькую женщину, предпочитая это лучше делать за нее самому.

Другому говорилось то же самое о цветах или кружевах, и каждому определялась роль специального поставщика какого-нибудь предмета.

Милочка находила, что это очень выгодно и для нее, и для поклонников. По крайней мере, никто слишком сильно не разоряется и каждый знает свой отдел, а у Милочки таким образом скоплялись постепенно целые богатства разных редких и дорогих вещей.

Ардальон Михайлович тоже ничего против этого не имел; во-первых, это и для него тоже имело свои выгоды и удобства, а во-вторых, он знал, что такие вздорные, в сущности, подношения ни к чему серьезному женщину еще не обязывают. Да если бы даже Милочка и сочла себя пред кем-нибудь из них обязанной, то и на этот счет у Ардальона Михайловича был свой философский взгляд.

За его богатую всякими приключениями жизнь у него бывало немало всевозможных романов, из которых он вынес одно положительное убеждение, что женщина, да еще хорошенькая, все равно не может обходиться без маленьких обманов и измен, – не безразлично ли, значит, которая из них будет его обманывать? Милочка на этот счет, благодаря некоторой холодности темперамента, была даже умереннее других; к тому же он и сам не мог похвалиться безукоризненной верностью ей и потому благоразумно воздерживался поднимать из-за таких пустяков ссоры и истории, к которым у него всегда было чуть не физическое отвращение. Его девиз был: живи и давай жить другим! И он всегда старался устроить свою жизнь так, чтобы она текла приятно, весело и беззаботно и чтобы от нее, насколько возможно, получалось бы больше удовольствий.

Вследствие этого Ардальон Михайлович давно усвоил себе тот «философский», как он говорил, взгляд на вещи, позволявший ему ко всем неудачам и неприятностям относиться легко, почти небрежно, не удостаивая их большого внимания. От этого Ардальон Михайлович всегда был в ровном, прекрасном расположении духа, которое, кажется, сильнее всего прочего привязывало к нему Милочку, тоже не любившую ни неприятностей, ни ревности, ни скупости, ни озабоченных серьезных лиц.

Злые языки говорили, что это приятное настроение духа не покидало Ардальона Михайловича даже и в такие минуты, как, например, когда у него умер единственный сын, или когда, после какой-то неудачно кончившейся для него аферы, у него произошло с кем-то из заинтересованных лиц очень крупное объяснение, коснувшееся отчасти даже его красивой физиономии, и через час после которого его уже видели у Бореля благодушно восседающим с сигарой в зубах пред блюдом устриц и бутылкой шампанского и все с той же приятной улыбкой рассуждающим о том, что неприятности с каждым могут случиться, но что на них следует только не обращать много внимания и относиться к ним философски.

Милочка не очень удивилась, увидев сестру и узнав, что она приехала на целых две недели.

Положим, раньше Ольга почти никогда этого не делала, но Милочка знала, что теперь Ольга влюбилась и потому от нее можно ожидать всяких сюрпризов.

– Я не удивлюсь, если ты даже совсем бросишь сцену, – сказала она с маленькой насмешкой.

Ольга чуть-чуть нахмурилась.

– Ну, положим, – сказала она глухо, и в глазах ее сверкнул недобрый огонь, – этого никогда не будет.

Но Милочка пожала плечами.

– Не ручайся, – сказала она, – мне кажется, он театра недолюбливает…

– Из этого еще ничего не следует, – сказала Ольга с хмурым выражением на лице, – театру служу я, а не он. Я знаю, – запальчиво прибавила она вдруг через минуту, – что он тебе не нравится… я это знаю…

Милочка немножко смутилась и покраснела, но леонтьевская искренность была свойственна и ей.

– Это правда, – сказала она откровенно, – то есть, – быстро прибавила она, заметив, как вспыхнула сестра, – он, может быть, отличный человек: и очень умный, и очень честный, и вообще всяких таких добродетелей… но он не по мне… мне он несимпатичен.

– А мне, – сказала, сдвигая брови, Ольга, – несимпатичен Ардальон Михайлович… однако… однако я никогда не позволяла себе говорить тебе, что он мне не нравится!..

Милочка смешалась еще больше, но ей не хотелось ссориться с сестрой, которой она была искренне рада, – и к тому же еще в первый же день ее приезда, – и она сдержала себя.

– Ну, Оленька, – заговорила она ласково, – не будем ссориться из-за них; право, они этого не стоят… Ты воображаешь, что мне очень нравится Ардальон Михайлович! Совсем нет; я лучше, чем кто-нибудь, знаю все его недостатки, но в конце концов, все они друг друга стоят, их даже и менять не стоит, – это все равно, что прислуга: прогонишь пьяницу – наймешь воровку! Все они хороши! Уж я-то их достаточно знаю, поверь мне!

Но Ольга, задетая в своей любви, молчала, не поддаваясь на ласку сестры и возмущаясь в душе, как та может сравнивать Чемезова со всеми подобными господами.

– Пойдем лучше завтракать, – сказала Милочка, уводя сестру в столовую, но, не дойдя до дверей, она уже раскаялась, что огорчила, и остановившись, крепко обняла и поцеловала ее. – Если ты будешь счастлива с ним и если он будет любить тебя, то я сама готова полюбить его! – сказала она горячо. – Только… только я боюсь, Оленька…

– Чего? – спросила Ольга, сознавая невольно, что этот неясный и беспричинный страх есть и в ней самой.

– Я не знаю – чего, – сказала Милочка с замешательством, не умея объяснить словами свое чувство, – только мне кажется, что из этого ничего не выйдет… хорошего; может быть, я ошибаюсь, но, право… вы не созданы друг для друга.

Ольга молча стояла пред ней, задумчиво и печально смотря в окно чуть прищуренными глазами.

– Может быть… может быть… – сказала она, глубоко о чем-то вздохнув. – Но будь что будет! – воскликнула она, решительно встряхнув головой, точно отгоняя от себя какие-то тяжелые мысли. – Я его люблю и ничего не боюсь!