Между тем Елена Николаевна серьезно обдумывала все, что рассказала ей няня.

Она предвидела, что теперь все переменится: не только жизнь брата, но даже и их отношения – и последние скорее всего другого, потому что хотя она могла молчать, притворяясь, что ничего не знает, но не могла уже быть с ним вполне искренней.

Ее страшно оскорбило, что брат при тех отношениях, которые с детства были между ними, ни одним словом не поделился с ней этим; но с другой стороны, она понимала, что чувства и отношения его к «этой женщине» (Елена Николаевна с содроганием произносила эти слова, потому что именно они напоминали ей почему-то, как Ольга при няне и Архипыче бросилась на шею Юрию и целовалась с ним) были не из тех, о которых приятно говорить, хотя бы даже и с такой близкой родней, какою была для него она.

Но ее интересовало, будет ли он молчать и теперь, когда, благодаря бестактности этой женщины, все само собой открылось.

– Господи! – воскликнула она с ужасом и тоской, вспоминая вдруг, как сама же послала ему тогда записку на тот злополучный спектакль, с которого все началось. В сущности, она сама во всем и виновата; она уговорила его тогда ехать в театр; сам он никогда бы не подумал о том; а не поезжай он – не увидь ее, – никогда не возобновилось бы их знакомство и никогда он не увлекся бы ею! И кто знает, быть может, теперь Мери была бы уже его невестой, – до того дня все так хорошо шло между ними! Думала ли она тогда, что этот несчастный спектакль будет иметь для всех них такое роковое значение и поведет за собой такие последствия! Господи, на каких ничтожных иногда пустяках создается и разрушается судьба человека! Да и не только в театр, но даже и в Москву ехать опять она же его уговорила! Судьба, точно смеясь над нею, выбирала ее своим орудием.

Теперь она мучилась этим и не могла простить себе неосмотрительности и близорукости, с которой уговаривала брата ехать в Москву, – непростительной тем более, что она раньше уже имела какое-то инстинктивное предчувствие против этой женщины.

Раз уже так случилось, Елена Николаевна предпочла бы, чтобы брат продолжал молчать, потому что, если он заговорит, она невольно выскажет свой взгляд, и они только поссорятся – и поссорятся, быть может, так, как никогда еще не ссорились. Но в то же время она сомневалась, имеют ли они право безучастно глядеть, как мало-помалу станет портиться вся жизнь Юрия! Не их ли долг – ее и ее мужа – вовремя остановить это и, так или иначе, раскрыв глаза брату, постараться разорвать эту несчастную связь! Хотя, зная его, она была почти уверена, что это все равно ни к чему не поведет, и Юрий, если он серьезно полюбил эту женщину, никого не послушает.

Конечно, в конце концов, а может быть, даже и очень скоро эта особа женит его на себе – такие вещи всегда так кончаются, – а с ним и тем более, потому что он из тех, которые, раз привязавшись к женщине, привязываются к ней уже всецело и навсегда!

– Ужасно, ужасно! – повторяла она с болью, закрывая руками лицо, точно защищаясь ими от какого-то кошмара. – И это вместо Мери! Вместо чистой, невинной, любящей Мери!.. Безнравственная женщина с сомнительным прошлым и настоящим, с сомнительными принципами и взглядами на жизнь, на обязанности жены, и к тому же, наверное, имевшая уже не один роман в жизни!..

Елена Николаевна признавала, что, в сущности, не знает ни этой женщины, ни ее прошлого, ни ее убеждений, и что все это может быть гораздо лучше, чем она воображает и даже, пожалуй, вполне безупречно и прекрасно.

Но силой того внутреннего предубеждения, которое было в ней, она была склонна верить скорей всему дурному и инстинктивно протестовала против всего хорошего.

Когда вернулся со службы Аркадий Петрович, Елена Николаевна заперлась с ним после обеда в своей комнате и подробно передала ему нянин рассказ, а также и свои опасения.

Аркадий Петрович был очень удивлен, но, к ее огорчению, принял это известие с несколько легкой стороны, совсем, по-видимому, не разделяя «трагических», как он выразился, предположений жены.

– Вот уж не ожидал-то! – сказал он смеясь и как будто даже с оттенком легкого одобрения. – Каков! Вот вам и тихоня, какую пташку поймал.

Тон мужа покоробил и огорчил Елену Николаевну.

– Я не понимаю, – сказала она с упреком, – как ты можешь смеяться и шутить над такой ужасной вещью!

Но Аркадий Петрович на этот раз не разделял мнения жены.

– Да помилуй, мой друг, – сказал он, продолжая смеяться, – что же тут ужасного? Я, правду сказать, ничего особенного в этом не вижу, ведь это ты только воображала, что Юрий действительно чуть не монашеским известен поведеньем, а я этому никогда не верил! Да и отчего ему не позабавиться, – он человек молодой!

– Позабавиться! Хороша забава! – с негодованием воскликнула Елена Николаевна. – Да разве ты не понимаешь, что может выйти из этой забавы?

– Да что же особенного может выйти? – искренно удивился Аркадий Петрович, в свою очередь не понимая, из-за чего его жена так волнуется.

– А если он женится на ней?

Но Аркадий Петрович только расхохотался на это.

– Да помилуй! – воскликнул он неосторожно. – Кто же на таких женщинах женится! У каждого из нас по десятку подобных романов было, – так неужели же на каждой из них сейчас и жениться? Ведь этак все порядочные девушки в старых бы девках оставались, потому что эти дамы всех мужчин забрали бы себе.

– Ну, я не знала, – искоса взглядывая на мужа, сказала Елена Николаевна, – что у тебя у самого десяток таких романов был! Когда же это?

Аркадий Петрович понял, что сам себе поставил ловушку, и слегка смутился.

– Ну нельзя же, – сказал он с замешательством, – все понимать буквально; ведь это просто façon de parler[9]…

– Я нахожу, что такой манерой лучше не говорить… – еще суше сказала Елена Николаевна, сердясь на мужа и за то, как он принял ее известие, и еще больше за его последние слова.

А Аркадий Петрович, сознавая, что немного проштрафился, и желая скорее загладить свою вину, начал рассуждать об этом уже иным, более подходящим к жениному тоном.

– Положим, – сказал он уже гораздо серьезнее и слегка даже озабоченно нахмуриваясь, – Юрий ведь как-то совсем особенно скроен, от него действительно этой глупости, пожалуй, станет.

Но или Елена Николаевна была особенно не в духе, или уж Аркадию Петровичу суждено было говорить сегодня невпопад, но только фраза эта опять не понравилась ей.

– Положим, – сказала она, тоже нахмуриваясь, – я совсем не нахожу, чтобы Юрий был особенно склонен к глупостям, и не могу сказать, чтобы он делал их прежде, и не понимаю, на каком основании ты это говоришь!

– Да ведь ты же сейчас говорила, – с недоумением сказал Аркадий Петрович, начиная совсем сбиваться, чего, собственно, хочет от него жена; но Елена Николаевна быстро перебила его.

– Я говорила, – сердито заговорила она, волнуясь все больше и больше, – что это очень серьезно, но совсем не глупо! Это несчастье, а несчастье может случиться с каждым и по большей части случается всегда именно с наиболее достойными и умными людьми.

– Несчастья пока еще нет, – заметил, пожимая плечами, Аркадий Петрович.

– Если он женится на ней, то будет несчастье!

– А я нахожу, – воскликнул Аркадий Петрович тоже с раздражением, потому что упорное разногласие с женой и ее беспричинное, как ему казалось, раздражение против него стали переходить и на него, – я нахожу, что если он женится на ней, то это будет глупость, а не несчастье! Потому что, повторяю, на подобных госпожах не женятся; с ними имеют романы, связи, на них спускают состояния, пожалуй, даже стреляются, но на них не женятся!

И, сердито заложив руки в карманы брюк, он заходил по комнате, что всегда служило у него признаком сильного раздражения. Елена Николаевна видела это, и ей было больно ссориться с любимым мужем, с которым они ссорились очень редко; но какой-то упорный злой дух вселился в нее, и она уже не могла остановиться, хотя и чувствовала, что они сейчас совсем рассорятся; к тому же в ней было больше справедливости, и хотя она ненавидела и презирала эту женщину, но все-таки же помнила, что это знаменитая, прекрасная артистка, которой все они еще недавно восхищались и которой она готова была бы восхищаться и до сих пор, если бы только она не трогала ее брата; поэтому она не могла ставить ее на одну доску с «этими госпожами», к которым вздумал приравнивать ее с чего-то Аркадий Петрович.

– Это большая разница, – сказала она ему резко и запальчиво, – она и эти твои дамы! Она – известная артистка, и ты сам три месяца тому назад восхищался ею, а те простые кокотки и содержанки!

– Ну, мало ли кем мы восхищаемся! Из этого еще ничего не следует! И потом, позволь, – воскликнул Аркадий Петрович, в недоумении останавливаясь перед женой, – чего же ты так волнуешься, если сама же находишь, что это – женщина, достойная всякого уважения и восхищения?

– Нет, я совсем этого не нахожу! Зачем ты переиначиваешь мои слова!

– Да ведь не ты же ли это сейчас сказала?

– Нет, я совсем не это сказала! – воскликнула Елена Николаевна, чувствуя, как в ней закипают и слезы, и еще более резкие слова, и нарочно вставая, чтобы уйти и кончить это, – я совсем не это сказала! Ты нарочно притворяешься, что не понимаешь меня сегодня! Я сказала и повторяю, что она замечательная артистка, талант которой можно и должно даже ценить и уважать. Но из этого вовсе еще не следует, чтобы я находила ее подходящей женой для моего брата и чтобы могла одобрять их… их любовь… потому что уверена, что она приведет только к несчастью… От жены моего брата я желаю и требую совсем другого, чем от актрисы, которую приезжаю смотреть в театр!

Аркадий Петрович хотел что-то возразить ей, но Елена Николаевна не дала ему этого.

– Нет, нет, – сказала она решительно, – нам лучше прекратить этот разговор; я жалею, что начала его. Мы, очевидно, не расположены согласиться друг с другом!

– Да, – сказал Аркадий Петрович, сердито и небрежно пожимая плечами и закуривая в утешение себе сигару, – когда женщины бывают в таком состоянии, как ты сегодня, то с ними, разумеется, никакой логичный спор невозможен!

И он вышел, оставив жену одну. Елене Николаевне было очень тяжело. Она сознавала, что была не совсем справедлива к мужу, ссора с которым произошла больше из-за ее дурного расположения, чем из-за несходства взглядов. Но с другой стороны, она была очень недовольна и обижена им, потому что в такую тяжелую ей минуту он не только не успокоил и не ободрил ее, но говорил нарочно так, что только еще больше раздражал ее.

Все это было очень тяжело, а впереди предстояло еще более тяжелое объяснение с братом.

– Да, – сказала себе с тоскливым предчувствием Елена Николаевна, – вот я поссорилась уже из-за нее с мужем… а с братом будет и того еще хуже. Нет, очевидно, что эта женщина – не из тех, которые приносят семье счастье и покой…