Как-то так случилось, что между Чемезовым и Еленой Николаевной ни слова не было сказано об Ольге, хотя обыкновенно он привык быть откровенным с сестрой.

Зина, правда, не раз расспрашивала его о ней, но у Елены Николаевны подозрения на этот счет почему-то совсем исчезли, и она не придала особенного значения даже и тому, что брат, в бытность свою в Москве, бывал у Леонтьевых, но безотчетно неприятное чувство к Ольге осталось в ней до сих пор, и она не хотела говорить о ней.

Но Чемезову, которому недоставало Ольги, хотелось порой хоть поговорить о ней с кем-нибудь, и естественнее всего говорить об этом было бы, конечно, с Hélène. Иногда ему очень хотелось рассказать ей все, но что-то удерживало его от этого; он предчувствовал, что это не только не порадует сестру, но скорее огорчит ее и снова расхолодит их отношения, и к тому же чем меньше знали другие, хотя бы даже и такие близкие ему люди, как Hélène, тем еще дороже и милее была для него их любовь.

Он думал об Ольге почти постоянно, думал с отрадным, успокаивавшим его чувством; он не скучал по ней, занятый своей работой и ожидая ее чрез месяц в Петербург, но порой его все-таки охватывало страстное желание увидеть ее, ее милое ему лицо, ее светлые глаза, ее улыбку, прижать ее крепко к себе и говорить с ней, как привык уже говорить в Москве и как теперь без нее ему не с кем было говорить.

Но с другой стороны, он был почти доволен, что ее не было тут: она невольно отвлекала бы его от работы и мешала бы ему в ней, тогда как именно теперь-то немножко запущенная его отъездом работа брала у него особенно много времени и труда, и в первый месяц он не мог даже, как хотел, ездить на праздники в Москву.

Но зато переписывались они почти ежедневно. Он писал ей обо всем, хотя писать так откровенно, как говорить с ней, почему-то не мог; он даже не умел писать с той нежностью и теплотой, какая была у него к ней в душе, и ее письма к нему были гораздо длиннее и страстнее, чем его к ней.

Сама жизнь ее была богаче и разнообразнее впечатлениями и она всем сейчас же спешила делиться с ним.

Она скучала сильнее его и не могла ждать так рассудительно и спокойно, как он, того времени, когда они снова увидятся. Она волновалась в каждом письме и с нерассудительностью женщины звала его, уговаривая приехать хоть на один день, хоть на несколько часов.

Ей казалось, что ему это легче сделать, чем ей, у которой каждый день то спектакли, то репетиции.

Чемезов уговаривал ее быть благоразумной и успокаивал; но письма ее были для него искушением тем большим, что он и сам с каждым днем все сильнее начинал чувствовать потребность увидеть ее и невольно рвался в Москву; Ольга не верила ему, не слушала его доводов и советов и упрекала его за то равнодушие, с которым он будто бы относился к разлуке с нею.

Раз как-то Чемезов перед уходом на службу завтракал у себя в столовой.

Няня, подававшая кушанье, стояла по обыкновению против него и докладывала разные новости, которых он тоже по обыкновению не слушал. Вдруг раздался сильный, резкий звонок, и в то же мгновение Чемезов, еще за минуту ничего не ожидавший, вдруг силой какого-то инстинкта встрепенулся с еще смутным, но уже тревожным и радостным предчувствием.

Архипыч, растворивший дверь, с кем-то разговаривал в передней и, видимо, кого-то не пускал; но вдруг голос Ольги раздался совсем ясно и отчетливо, и в ту же секунду Чемезов, все с тем же испуганно-радостным чувством, бросился к ней навстречу в переднюю.

– Юрий! – вскрикнула она, быстро отстраняя от себя Архипыча, загораживавшего ей дорогу и не желавшего пускать ее, – и она кинулась к Чемезову, что-то скоро и взволнованно говоря ему, и оба они тут же, в передней, на глазах пораженных няни и Архипыча, обнялись, и, осыпая ее лицо и руки поцелуями, он горячо прижимал ее к себе, точно не веря своему счастью и тому, что она, сама она, опять тут, подле него.

Она все тем же быстрым, волнующимся голосом рассказывала ему что-то о том, как ей удалось вырваться из Москвы, выхлопотав себе новые гастроли в Петербурге, и как она не могла больше ждать, и как нарочно, чтобы обрадовать его внезапно, ничего не писала ему о том раньше; но Чемезов, все еще не придя в себя от изумления, не слушая ее и только радостно смеясь и целуя ее, помогал ей снимать пальто и шляпу и для чего-то усаживал ее в кресло. Няня стояла тут же, изумленная, испуганная и негодующая в душе, не понимая, откуда явилась к ним эта «ошалелая» и как это их Юрию Николаевичу не совестно при людях так целоваться и обниматься с ней!..

– Господи ты, боже ты мой! – сказала няня с сердитым неодобрением, не придумавши даже от удивления и негодования, что и сказать на все это; но Архипыч, угрюмо и исподлобья смотревший на Ольгу и Чемезова, ничего не сказал и только круто повернулся и вышел.

– А это твоя няня? – спросила вдруг Ольга, увидев наконец Наталью Кирилловну.

– Да, это няня… вот… – сказал Чемезов, опомнившись и только теперь соображая, какую сцену разыграли они при стариках и какое невыгодное впечатление она должна была произвести на них.

Но Ольга, очевидно ничего этого не думавшая, бессознательно помогла ему, и от того наплыва нежности, счастья и любви, которые наполняли ее в эту минуту и которые ей невольно хотелось излить на всех окружающих, она радостно встала и крепко поцеловала эту старуху, глядевшую на нее подозрительными, ревнивыми глазами. Но Ольга в своем порыве не замечала этого, и женщина эта казалась ей мила и близка уже оттого, что была его нянькой.

– Ну, няня, – сказала она, приветливо улыбаясь ей, – полюбите меня немножко! Ведь мы обе любим его…

Няня не ожидала ни поцелуя, ни подобного обращения к себе; но они ее не тронули и не расположили больше к неизвестно откуда, как снег на голову упавшей к ним барыне, которую она невзлюбила с первой минуты – с той минуты, как эта барыня при них кинулась на шею ее воспитанника и этот воспитанник осыпал ее поцелуями.

– За что же мне вас не любить? – сказала она сухо, степенно и с достоинством, и Чемезов увидел по ее лицу, что Ольга совсем не подкупила ее своей приветливой лаской.

Все это было ему неприятно и невольно смущало его, портя ему радость свидания с Ольгой и ставя в какое-то новое, неприятное и как будто смешное или глупое даже положение пред своими слугами. Он вдруг почувствовал, что недоволен и няней, не поддавшейся Ольгиной ласке и укоризненными глазами смотревшей на них, и самой Ольгой за те неловкости и бестактности, которые она не только делала сама, но в которые невольно втягивала и его.

– Ну, – сказал он, для того чтобы как-нибудь покончить неприятную ему сцену, – ведь ты, верно, еще ничего не кушала; пойдем в столовую, няня сейчас подаст тебе чего-нибудь.

Но Ольга ничего не хотела; она решила посидеть у него еще полчаса и ехать потом к Милочке, чтобы не задерживать его долго.

– Я знаю, – сказала она шутя, но не без упрека, – что если не пущу тебя сегодня на твою службу, то ты в душе будешь недоволен. Я не хочу этого и решила не мешать тебе заниматься. – Ей хотелось прибавить: «Потому что я по твоим письмам заметила, что ты боишься этого», – но она подумала, что это будет похоже на упрек, и удержалась, хотя ей именно хотелось упрекнуть Чемезова за это. Он крепко поцеловал ее руку, благодаря за благоразумное решение, которому в душе, впрочем, не очень-то доверял.

– Покажи мне лучше твою квартиру! – сказала Ольга, беря его за руку и превозмогая в себе маленькое, вдруг почему-то поднявшееся в ней неудовольствие против него.

Он обнял ее, и они вместе прошли по всем комнатам. Она все хотела видеть, и с любопытством, смешанным с каким-то другим, нежным чувством, рассматривала все его вещи, начиная с портретов сестер до пресс-папье на письменном столе, и, к полному негодованию няни и Архипыча, заглянула даже в кухню.

– А это, верно, Архипыч? – с улыбкой спросила Ольга, узнавая старика по рассказам Чемезова. – Он ни за что не хотел меня пускать, – прибавила она смеясь, – уверял, что на дому не принимают, а пожалуйте, мол, в департамент от двух до трех часов пополудни.

– Так приказано было, – сумрачно, не глядя на нее, сказал Архипыч.

– Он у меня на этот счет строг, – заметил Чемезов, тоже смеясь, но с тем же чувством смущения пред Архипычем, какое испытал раньше пред няней.

И он поспешил увести Ольгу опять в свой кабинет; ему было приятно показывать ей свое крохотное хозяйство и приятно, что она так интересовалась всем, что принадлежало ему, но в то же время суровые и недоброжелательные взгляды няни и Архипыча, которыми те окидывали ее, портили ему это удовольствие.

После дороги Ольга казалась немного усталой и пожелтевшей, и ее растрепавшиеся тяжелые волосы кое-как были закручены большим узлом, но ему она казалась так еще милее и лучше, и он с любовью смотрел на ее лицо, которое не видел так давно, и в то же время невольно думал о том, что скажет Hélène, когда узнает…

Но как ни хорошо им было вдвоем, а ему все-таки пора было уже ехать. Они сговорились обедать вместе у Донона и он должен был для этого ехать за ней к Милочке, что ему не очень улыбалось, а вечер провести у него.

Когда они уехали, няня, раздраженно стуча ножами и тарелками, стала прибирать столовую, с тем двиганьем стульев и хлопаньем дверей, которыми всегда, когда была не в духе, отводила душу.

– Это что же еще за госпожа такая? – спросил Архипыч, входя в комнату.

– А я почем знаю! – сердито, не отрываясь от своей уборки, сказала няня.

Архипыч прислонился к стене и, заложив руки за спину, несколько времени хмуро следил за няней.

– Что же это, значит, она и проживать у нас теперь станет? – спросил он ее опять с ядовитой насмешкой.

– Да чего вы ко мне-то пристали! – крикнула няня со злостью и слезами в голосе и на глазах. – Что они, у меня, что ли, спрашивались? И без вас тут тошно…

И она вдруг всхлипнула и, бросив свои тарелки, заплакала, присев на стул.

Архипыч молча, из-под насупленных бровей, смотрел на нее.

– Вот то-то же и есть, – начал он внушительно, – не слушались вы меня, Наталья Кирилловна, когда время было, а теперь каково на старости лет маяться-то придется! Уж когда этакая нечисть в доме завелась, тут добра не жди… А были бы вы в те поры, как я вас просил, рассудительны, так жили бы мы теперь припеваючи, сами по себе господа, честно и спокойно…

– Ах, отстаньте! – сказала няня, сердясь и на Архипыча, и на Ольгу, и на Чемезова даже, но больше всех все-таки на Ольгу. – И как это вам до сих пор глупости такие в голову лезут!.. Помирать уж время, а вы все свое!

– Да вот и я про то же говорю, – упрямо продолжал Архипыч, – только помирали бы мы теперь на руках родимых деточек, – дочка милая либо сынок глаза закрыли бы, а теперь что! Вот придет, возьмет этакая госпожа да и скажет: пошли вон отсюда! И пойдешь! И околевай потом, как собака какая, прости господи, в гнилом углу либо под забором где!

Няня не слушала его и плакала. Она совсем была сбита с толку и не знала, что теперь делать и как быть! А что быть как-то иначе, чем до сих пор были, непременно придется – в этом она была убеждена.

То, что случилось, совсем сразило ее. Она так привыкла считать своего «деточку», как называла она Чемезова в минуты умиления, чуть не девственником, что внезапное вторжение к ним какой-то чужой, да еще такой бессовестной, как казалось няне, женщины, было, по ее мнению, почти несчастием – и тем большим, что касалось не только одного Чемезова, но кидало стыд, как думала няня, на всю семью, то есть и на них, и на Елену Николаевну, и на Зину даже.

Няня всегда притворялась, что ей очень бы хотелось, чтобы ее Юрий Николаевич женился, и даже любила рассуждать об этом с Еленой Николаевной. Но в сущности, это была неправда, и няня только притворялась; в душе эта мысль скорее тревожила, чем радовала ее, потому что ставила ее собственное положение в неизвестность и зависимость от его жены, с которой избалованная няня могла и не поладить. Но теперь вышло еще хуже женитьбы! Там уже хоть, по крайней мере, была бы настоящая барыня, взятая из хорошей семьи, выбранная самой Еленой Николаевной, к которой няня чувствовала глубокое уважение, – той и покориться и обиду какую от нее перенести не было бы так горько. Все-таки же законная, Богом поставленная жена и хозяйка. А теперь… хуже этого уже и не придумаешь! Бог весть откуда взялась – мало ли их всяких бывает, – обошла, обворожила, – его долго ли обойти, все равно как малый ребенок, – да и пойдет теперь всем домом командовать и хороводить. Так-то в руки заберет, совсем разорит еще, пожалуй, как липку оберет да, чего доброго, и их вправду выгонит. От них, этих бесстыжих, всего ждать можно; уж, значит, чести не много, коли при всех на шею бросается… А то и самим уйти придется – ведь не давать же над собой на старости лет помыкать всякой…

И Наталья Кирилловна, поплакав еще немножко, оделась и побежала к Елене Николаевне.

Елена Николаевна и Зина сидели в зале за работой, где девочки брали урок музыки.

Няня часто заходила к ним днем, и потому они не удивились, увидев ее; но когда Елена Николаевна взглянула на нее попристальнее и заметила ее красные, заплаканные глаза и какое-то растерянное выражение на лице, она поняла, что что-то случилось, и хотя няня часто приходила с разными жалобами то на Чемезова, то на Архипыча, то просто на свои болезни, но почему-то на этот раз в Елене Николаевне поднялось какое-то тревожное предчувствие.

– Ну, няня, как поживаешь? – спросила она, внимательно оглядывая ее и стараясь по лицу ее угадать, в чем дело.

– Да уж какое наше житье! – печально сказала няня и тяжело вздохнула. – Вот пришла к вам об одном деле поговорить.

– Что такое?

– Нет, уж я потом, – сказала няня, показывая глазами, что не желает говорить при посторонних.

– Ну, сейчас, – сказала Елена Николаевна, торопясь дошить шерстинку.

– А Юрий что? – спросила Зина.

– Ничего, – ответила няня так безнадежно и так опять печально вздохнула, что Елена Николаевна, не докончив своей шерстинки, поспешно встала и увела ее в свою комнату.

– Ну, что такое? – спросила она, притворяя дверь и предчувствуя, что услышит нечто не особенно приятное.

– Да что, хорошего-то мало, – сказала няня сокрушенно. – Ведь к нам какая-то барыня приехала.

– Какая барыня? – удивилась Елена Николаевна, угадывая только, что дело касается как-то Юрия. Но няня никаких подробностей сообщить не могла, кроме того, что барыня приехала, кажется, из Москвы, как она поняла из ее разговоров, и прямо, без стыда и совести, бросилась на шею к Юрию Николаевичу, а он – к ней; что Юрий Николаевич ей очень обрадовался и все руки и лицо ей целовал, а она чего-то болтала и смеялась, а потом побежала вместе с ним всю квартиру смотреть и даже в кухню прибегала, и все вещи его перебрала и переглядела и, должно быть, надо полагать, что она и жить теперь у них станет.

Елена Николаевна, вся бледная, взволнованно слушала няню, почти не веря ей и желая скорее думать, что старуха что-нибудь перепутала; но по мере того, как та рассказывала, одно подозрение, неизвестно откуда и по каким соображениям возникшее у нее в голове, все росло и крепло.

Женщин на белом свете было, конечно, много, и трудно было, хоть приблизительно, угадать, которая из них явилась теперь к ее брату. Но Елена Николаевна угадала как-то безотчетно, инстинктивно.

– А ты не расслышала, как ее зовут? – спросила она нетвердым голосом.

– Кто ее знает, – сказала няня с неудовольствием. – Ольгой, что ли, должно быть, Ольгой, он-то все ее Оленька да Олечка звал. Высокая такая, худощавая, глаза так и горят.

Елена Николаевна окончательно убедилась в своей догадке и молча опустилась на стул.

Так вот как он обманул ее! Так все скрыть, не проговориться ни одним словом… отстранить ее, как чужую… ее, с которой всем всегда делился!..

И то недоброе, предубежденное чувство, которое беспричинно чуть не с первого же дня явилось у нее к этой женщине, снова с удвоенной силой охватило ее, наполнив страстным, раздраженным негодованием против этой женщины и жалостью и страхом за брата, для которого она теперь, так же как и няня, не расположена была ждать ничего хорошего.

– Ужасно!.. – сказала она глухо, не столько няне, сколько самой себе, с ужасом думая о том, что отныне жизнь ее брата, такого честного, любящего, благородного, свяжется – если и не навсегда, то во всяком случае надолго – с женщиной хотя и гениальной, как некоторые называли ее (и чему теперь Елена Николаевна не хотела больше верить), но безнравственной и непорядочной, которая, по всей вероятности, только погубит и испортит его жизнь, а быть может, и его самого.

Няня, услыхав такое слово, опять заплакала.

– И с нами-то теперь что будет?.. – заговорила она, всхлипывая и при мысли о себе расстраиваясь еще больше. – Выгонит еще, пожалуй, и придется на старости лет в чужом углу помирать… – сказала она, вспоминая и невольно повторяя слова Архипыча.

– Ну, до этого, бог даст, не дойдет! – поспешно сказала Елена Николаевна. Она чувствовала, что ее долг, насколько возможно, оправдывать и защищать брата в этом несчастном увлечении, и хоть сама она презирала эту женщину, без стеснения бросавшуюся на шею постороннего для нее в глазах света человека, – хотя из-за нее она почти готова была разочароваться даже и в самом брате, но пред няней считала своей обязанностью заступиться за нее.

– Быть может, – сказала она успокаивающим тоном, – она очень хорошая женщина и действительно любит Юрия; к тому же она совсем не то, что ты думаешь, – она известная и очень уважаемая актриса…

– Актриса!.. – воскликнула няня в ужасе. – Еще того хуже!.. – прибавила она совсем уже безнадежно.

– Ну да, актриса, – сказала Елена Николаевна с сердцем как будто на няню, потому что мнение няни очень походило в этом случае и на ее собственное, а она должна была скрывать его и, превозмогая себя, защищать эту женщину. – Она не какая-нибудь, – продолжала она, стараясь говорить более понятным для няни языком, – она считается одной из самых лучших актрис в России, и жалованья она получает не меньше самого Юрия, так что это, конечно, не из-за денег, вероятно… Но главное! – воскликнула она, вспыхивая и возмущаясь при одной подобной мысли. – Я никак не думаю, чтобы она поселилась у вас: во-первых, у нее есть своя семья и она всегда живет в Москве, а во-вторых, Юрий и сам никогда этого не допустит. Во всяком случае, будь с ней вежлива и даже любезна; ты должна сделать это для него, потому что ему это будет приятно, ну а там… Бог даст, это скоро все кончится… – вздыхая, сказала Елена Николаевна для успокоения няни, хотя сама, зная привязчивую натуру брата, совсем не надеялась на это. Но няня только плакала, и по виду ее трудно было предположить, чтобы она была расположена к большим любезностям.

– Если же когда-нибудь тебе пришлось бы уж очень плохо, – прибавила Елена Николаевна, слегка заминаясь, – ты всегда можешь перейти опять ко мне; ты знаешь, что я всегда буду тебе рада.

Зине, заинтригованной таинственным совещанием Hélène с няней, очень хотелось узнать, в чем дело, но едва она показалась, как на нее замахали руками, и она поневоле должна была скрыться.

Наконец, вдоволь наплакавшись и наговорившись, няня собралась уходить, обещая денька через два опять забежать и рассказать, что случится.

Но Елена Николаевна сухо остановила ее.

– Пожалуйста, не трудись этого делать! – сказала она недовольно. Она совсем не желала интересоваться этой особой и не намеревалась давать брату никаких советов ни за, ни против. Это было не ее дело, и она не хотела ничего слушать об этой истории, одна возможность которой была уже ей тяжела, и вообще, по ее мнению, чем меньше было говорить обо всем этом, тем лучше, и потому она твердо повторила няне несколько раз: никому ни на что не жаловаться и, уж конечно, ничего на стороне не рассказывать.

– Чем меньше будут об этом знать и говорить, тем лучше, – сказала она ей на прощанье.

В коридоре, когда няня уже уходила, ее опять поймала Зина.

– Нянечка, душечка! – сказала она, обхватывая и целуя ее. – Что такое? Расскажи!

– Да что рассказывать-то? – спросила няня, притворяясь ничего не понимающей. – Брат у меня болен, так я и спрашивала у Елены Николаевны, какого лекарства ему дать. Только и всего.

– Неправда! – сказала Зина, с сомнением покачивая головой и не веря няниным словам, хотя у той действительно был брат, который часто болел.

Лгать, да еще на болезнь брата, суеверной няне было очень неприятно, но все же это было лучше, чем сказать Зине правду, которую няня считала таким срамом и позором для них, что и думать-то при Зине об этом не годилось, не только что говорить.

И она уверила ее, что брат ее так заболел, что она даже не знает, поправится ли он на этот раз.

Зина было убедилась, но, придя к сестре и увидев, как та бледна и расстроена, тогда как с утра была в прекрасном расположении духа, опять усомнилась в истине няниных слов и поняла, что от нее что-то скрывают; инстинктом она угадала, что это «что-то» чем-то касается Юрия, но чем и что это такое именно – она никак не могла придумать, хотя это страшно интересовало ее.