Ольга обняла Марью Дементьевну, и они вместе прошли в ее кабинетик, еще пустой и прохладный, в котором повсюду стояли присланные утром цветы, а с потолка спускался голубой фонарик, тихо покачивавшийся в воздухе и обливавший комнату мягким бледным светом.

– Какая у вас сегодня масса народу! – сказала Марья Дементьевна, не без кокетства поправляя пред зеркалом волосы.

– Да уж это всегда так бывает, в наши традиционные дни! – сказала Ольга смеясь. Чем больше бывало у них народу, тем больше ей это нравилось, приводя ее этим всегда в особенно приятное возбуждение.

– И кого-кого только у вас не увидишь! – продолжала Марья Дементьевна, без всякой задней цели, потому что совсем не «подозревала» Ольгу. – Вот я за это-то и люблю эти ваши собрания, что чего хочешь – того просишь, настоящее «смешение племен, наречий» и состояний! По-моему, в этом-то и есть главная прелесть ваших вечеров! Только как это вам моего приятеля удалось залучить? Ведь он у нас порядочный бука!

– Кого? – спросила Ольга, вспыхивая и инстинктивно угадывая, о ком говорит Марья Дементьевна.

– Да Чемезова!

– Он у нас часто бывает… – сказала Ольга, стараясь говорить равнодушно; но глаза ее, эти светлые, все отражавшие в себе глаза, выдали ее. И, чувствуя, что она выдает себя и Марья Дементьевна как-то пытливо всматривается в нее, она покраснела еще больше, но не отвернулась, а приподняла голову, точно сдаваясь ей, и взглянула ей прямо в лицо своими ликующими, влюбленными глазами.

– Так это вы! – вскрикнула Марья Дементьевна, поражаясь внезапной мыслью и схватывая Ольгу за руки. – Так это вы! – повторила она с изумлением, не понимая сама, как это, подозревая всех, не подозревала только Ольгу, несмотря даже на то, что за последнее время не раз слышала от Чемезова ее имя.

И хотя восклицание Марьи Дементьевны не имело никакой связи с ее предыдущими словами и смысл его, казалось, трудно было угадать, но Ольга инстинктом угадала его.

– Я! – сказала она тихо, но с такой влюбленной, радостной гордостью, что чувствовалось невольно, как сама она наслаждается этим сознанием.

Марья Дементьевна молча стояла пред ней, все еще не придя в себя от изумления и даже не зная, радоваться ей подобному открытию или огорчаться. Но Ольга вдруг порывисто обняла ее и заплакала, хотя все лицо ее сияло счастьем и восторгом.

Марья Дементьевна крепко прижала ее к себе и тоже заплакала.

– Ах вы, дети, дети! – сказала она, целуя ее и плача, и смеясь, и радуясь, и тревожась в одно и то же время. – Да как же это случилось у вас? – воскликнула она снова, поражаясь и недоумевая.

– Не знаю… – сказала Ольга, улыбаясь сквозь слезы. – Не знаю… мне кажется, это всегда было…

Марья Дементьевна симпатизировала и Чемезову, и Ольге почти в одинаковой мере, и для каждого из них готова была, если бы пришлось, хлопотать до изнеможения сил; их любовь поражала и радовала ее, хотя в то же время она не была вполне уверена, хорошо ли это для них и подходят ли они друг к другу настолько, чтобы составить счастье один другого. И она то с сомнением качала головой, то снова трогалась и со слезами на глазах начинала ласкать и целовать Ольгу, рассказывая ей, как она давно уже стала замечать в Чемезове что-то новое и догадывалась, в чем дело, – только не знала кто!..

– Ах вы, дети, дети, – повторяла она с растроганной улыбкой, когда Ольга бессвязно, но радостно рассказывала ей, как он вошел к ней тогда в уборную, как она вдруг это почувствовала и поняла, и как на другой день он пришел опять, и так просто и прямо, как свою уже, поцеловал ее в первый раз, и как все это было так хорошо, так прекрасно, и как она теперь совсем, совсем счастлива.

Марья Дементьевна слушала ее, глядела на ее взволнованное, счастливое и заплаканное лицо и с растроганным чувством вспоминала свою молодость и свою любовь.

– Ну, пойдемте, – сказала она наконец со вздохом, отрываясь и от своих воспоминаний, и от Ольгиных бессвязных, спутанных, но милых и так понятных ей рассказов, – пойдемте, а то еще войдет кто-нибудь.

Они обнялись в последний раз, крепко-крепко поцеловали друг друга и как были – обнявшись – вошли в залу, из которой неслись звуки пения, и остановились на пороге в дверях.

Это пела Варенька своим прекрасным, высоким и чистым, но холодным голосом; она пела какой-то новый мудреный романс, один из тех полных красивых, но пустых слов, которые так не похожи на прежние, старинные, наивные, но прелестные.

Марья Дементьевна и Ольга машинально слушали ее, сжимая руки друг друга, но в груди их пела лучшая музыка, и они обе нежными и влажными еще от слез глазами глядели в одну сторону – на одного и того же человека.

И Марье Дементьевне казалось, что это она сама опять молода и прекрасна, и влюблена в какого-то такого же прекрасного молодого героя, или в самого Чемезова, или, пожалуй, даже снова в своего же собственного Алексея Петровича, только не такого, каким он стал теперь, а каким был тогда… в то далекое, милое ей время, которое ей, теперь взволнованной и мечтающей, казалось еще лучше, чем было на самом деле.

Чемезов не смотрел в их сторону, тихонько разговаривая со своим соседом, тем самым доктором, который не хотел винтить; но обернувшись и увидев, что они обе стоят и смотрят на него с таинственной и нежной улыбкой, тоже встал и осторожно пробрался к ним, угадывая по их лицам, что случилось что-то, что, вероятно, касается его и Ольги.

– Подите сюда, подите! – сказала шепотом Марья Дементьевна, беря его за руку и увлекая в кабинет.

Он пошел с улыбкой, но и с опасением, предчувствуя, что его старая приятельница склонна сделать маленькую сцену, которая заранее его смущала тем, что их могли видеть и застать другие.

– Ах вы, дети, дети! – сказала опять тихонько Марья Дементьевна, когда они все трое вошли в кабинет, и, взяв руку его и Ольги, она вложила их одну в другую и крепко сжала в своей. – Ну, поцелуйтесь, – сказала она вдруг, с таким добрым, милым умилением смотря на них, что Чемезов невольно простил ей эту выходку и только рассмеялся на ее неожиданное предложение.

Но Ольга, не думавшая о том, что их могут видеть и застать, радостно закинула ему на шею руки и, вся прижавшись к нему с сияющим счастьем в лице, горячо поцеловала его в голову и в глаза, как любила; и хотя Чемезову совсем не нравилась эта сцена, и он слегка даже хмурился, но, тронутый ее лаской, он тоже невольно забылся и нежно обнял ее.

И Марья Дементьевна опять о чем-то заплакала и тоже обняла их обоих вместе, радуясь и любуясь их счастьем, молодостью и любовью.