Когда вечером, часов около восьми, Чемезов пришел к Леонтьевым, у них уже собралось человек двадцать той разнокалиберной публики, которая была возможна только у них.

Сидели в столовой, за чайным столом, раздвинутым почти во всю длину комнаты.

Его встретила сама Ольга; она торопливо, на ходу, пожала ему руку и сейчас же провела его в столовую. На ней было уже другое – черное кружевное платье, с прозрачной кружевной грудью и рукавами, а на корсаж и в волосы она пришпилила яркие пунцовые маки, от которых ее разгоревшееся, с блестящими глазами лицо казалось еще оживленнее и красивее. Знакомить Чемезова со всеми она не стала, ограничившись только ближайшими его соседями – каким-то некрасивым, рябым и застенчивым господином, оказавшимся потом одним из первых московских миллионеров, и изящной худощавой барыней с прелестными злыми глазами, которыми она беспощадно кокетничала с бедным миллионером.

Чемезов невольно обратил внимание на ее туалет, в котором вообще понимал толк. Она была одета с тем тонким, восхитительным вкусом, который дается очень немногим женщинам, невольно отделяя их от толпы и делая их интересными, даже если они и не обладают никакой красотой.

Это была одна из театральных премьерш, главная соперница Ольги, с которой они, в сущности почти ненавидя друг друга, притворялись для чего-то чуть не приятельницами, и даже Ольга, такая искренняя и откровенная во всем, зачем-то шла на этот обман.

Говор голосов таким гулом стоял в столовой, что в первые минуты, казалось, трудно было даже говорить. Пелагея Семеновна сидела у конца стола подле самовара, добродушно болтая с какими-то двумя дамами и маленьким, худеньким старичком. Варенька, спокойная и равнодушная, как всегда, только более нарядная, в своем голубом кашемировом платье, разливала подле нее чай, с изумительным терпением отпускала уже сотый стакан, и нисколько, по-видимому, не тяготясь своей трудной обязанностью. Разряженная и вся залитая бриллиантами Милочка и Боря, замечательно красивый, с его тонким прекрасным профилем и волнистыми длинными волосами, занимали гостей, что, впрочем, было нетрудно, так как все знали друг друга, а если и не знали, то знакомились так быстро и просто, что через полчаса чувствовали себя уже чуть что не старыми приятелями. Все разговаривали с тем оживлением и остротой, которые встречаются только в театральных кружках, где почти каждый много видел, много слышал и умеет все подмечать и схватывать с той часто поверхностной, но всегда меткой и острой наблюдательностью, которая невольно развивается у актеров. Общество собралось, так сказать, «театральное», если не все по профессии, то все по той любви, которая влекла их к театру и артистическому миру; много было также из богатого московского купечества, в котором театральная жилка развита особенно сильно.

Но были и совсем неожиданные субъекты, вроде, например, двух бухарцев из бухарского посольства, находившихся в Москве проездом в Петербург и неизвестно почему и для чего очутившихся на леонтьевском вечере; их обернутые белыми чалмами, типичные смуглые головы, с большими выгнутыми носами, и толковые пестрые халаты, резко выделяясь среди черных сюртуков и европейских платьев, невольно поразили Чемезова.

– Как они к вам попали? – спросил он Ольгу с удивлением.

Она засмеялась и махнула рукой.

– Право, не знаю! – сказала она, пожимая плечами. – Должно быть, кто-нибудь привез… У нас часто так случается… – прибавила она, смеясь его удивлению, не постигавшему, как в доме могут быть лица, которых даже сами хозяева не знают.

Дамы очень интересовались этими бухарцами, особенно одним из них, молодым, толстым и красивым, которому Милочка, кажется, не шутя задумала вскружить голову.

Она сидела подле них, в обществе двух юных, розовых гвардейцев и еще одного высокого, дородного господина, с большими польскими усами и лысиной во всю голову, смотревшегося степным помещиком, и заставляла красивого бухарца переводить с русского разные фразы. Ее кавалеры усердно помогали ей в этом, подсказывая нарочно самые пикантные вопросы, при которых огромное туловище степного помещика начинало колыхаться и подпрыгивать от громкого хохота, а глаза бухарцев становились еще маслянистее. Но Милочка сердилась на своих кавалеров и приказывала им молчать. Бухарцы навевали на нее почему-то меланхолически-поэтическое настроение, и она хотела знать, как звучат на их языке такие прекрасные слова, как, например, любовь, звезды, красота, луна и так далее.

Вдруг раздался чей-то – знакомый Чемезову – громкий голос, и, обернувшись, он, к полному своему удивлению, увидел Марью Дементьевну, которую совсем почему-то не ожидал встретить здесь. Она под руку с Ольгой и в сопровождении интересной вдовушки входила в столовую и что-то громко говорила Ольге.

Ей все очень обрадовались; оказалось, что ее тут почти все знают; все звали ее садиться подле себя, очищая наскоро место, и целых две-три минуты продолжались звонкие дамские поцелуи и восклицания.

– Батюшки! Да и он тут! – воскликнула вдруг Марья Дементьевна своим громким, мужественным голосом, неожиданно увидев Чемезова. И, с трудом пробравшись между стульями, она дошла до Чемезова и уселась рядом с ним, с удивлением расспрашивая его, как он сюда попал.

Вдовушка, шурша длинным шелковым шлейфом, тоже подошла к нему и тоже выразила большое удивление по поводу их встречи здесь.

На ней было богатое красное с золотом платье и огромные солитеры в ушах. Она вся блестела бриллиантами и была очень интересна своей невольно бросающейся в глаза, но все-таки же немножко приторной красотой. Появление ее произвело громадный эффект, и, видимо, сознавая это, она сдержанно улыбалась и как бы нечаянно, мимоходом, обжигала своими жгучими глазами осматривавших ее мужчин. Несколько человек сейчас же окружили ее, и даже молодой гвардеец, Милочкин поклонник, покинул свою даму и бухарцев и поспешно подсел к вдовушке.

– Опять три дня глаз не показывали! – сердито сказала Чемезову Марья Дементьевна, но к ней подошла Варенька с чашкой чая и печеньем.

– Ну что, Варюша, как музыка? – спросила она у нее.

– Ничего, идет себе понемножку, – ответила та со своей равнодушной улыбкой и отошла назад к самовару.

– А где же Алексей Петрович? – спросил Чемезов у Марьи Дементьевны.

– А он попозже приедет, к нему там один господин зашел.

Гости все прибывали; в столовой становилось уж совсем душно, и от голосов стоял один общий гул, но все продолжали сидеть здесь и не переходили в другие комнаты.

Между приезжавшими Чемезову стало попадаться все больше знакомых лиц, если не лично, то хотя понаслышке: разные писатели, драматурги, певцы, профессора и те московские тузы, которых Пелагея Семеновна окрестила одним общим именем «миллионщиков».

Начали было составлять карточные столы, но к картам шли против обыкновения как-то вяло и неохотно, а один доктор, большая знаменитость в Москве и страстный винтёр, даже прямо наотрез отказался.

– Нет уж, – сказал он, – увольте, Ольга Львовна! Если у вас винтить начнем, так скоро прямо уж в ложи придется столики ставить, чтобы публика в антрактах не скучала.

– Тут одни разговоры интереснее всяких карт! – засмеялся толстый степняк.

– Так переходите, по крайней мере, в другие комнаты! – предложила Ольга, очень, кажется, довольная, что карт не составилось.

– А, вот это другое дело!

И все встали, задвигав стульями, и начали расходиться, точно обрадовавшись сами, что решились наконец двинуться.