По счастливой случайности день рождения покойного Льва Егоровича совпадал с рождением Ольги, и потому день этот спокон веку справлялся у Леонтьевых особенно торжественно.

Еще за добрую неделю Пелагея Семеновна начинала уже волноваться и усердно готовиться к нему, заранее разъезжая по лавкам и заказывая всякую провизию, а в квартире поднимала генеральную чистку и мытье, так что даже занавеси, без цели пылившиеся на рояле по целым месяцам, тщательно встряхивались и навешивались наконец на голые окна.

Вследствие этого всю предыдущую неделю добродушную Пелагею Семеновну нельзя было застать иначе, как в страшных хлопотах, с засученными рукавами, с вспотевшим лицом и с разными тряпками и щетками в руках.

Дети подсмеивались над материнской возней, не принимая сами в ней участия и по целым дням пропадали из дома, чем, впрочем, Пелагея Семеновна, с искренним удовольствием входившая в свою роль, совсем не обижалась.

К торжественному дню вся квартира, со своими чисто-начисто вымытыми полами и пышными занавесями на окнах, принимала парадный, не свойственный ей в обычное время вид. Утром торжественного дня вся семья отправлялась к обедне, где заказывался потом заздравный молебен за новорожденную и панихида по усопшему, и Пелагея Семеновна, пышная и нарядная, в шелковом, сшитом добрых двадцать лет назад платье, усердно молилась и плакала и за панихидой, и за молебном.

Затем семья возвращалась, и начинался «прием».

Чемезов все придумывал, что бы подарить ему в этот день Ольге; ему не хотелось дарить ей какую-нибудь дорогую бриллиантовую вещь, мысль о которой неприятно коробила его; ему хотелось подарить ей что-нибудь простенькое, небольшое, но что имело бы значение и могло бы служить всегда памятью о нем. Он зашел к Фульду и выбрал у него гладкое кольцо с небольшой, но прекрасной формы и цвета бирюзой, на внутренней стороне которого велел вырезать год, месяц и число того дня, когда он приехал в Москву и пришел к ней в уборную. Сегодня оно должно было быть готово, и он зашел сначала за ним к Фульду, а оттуда отправился к Леонтьевым.

Они еще не возвращались, и дома была только Настасья, тоже разряженная и нарядная, накрывавшая в столовой большой чайный стол. Она поклонилась Чемезову с той сдержанной манерой, с которой всегда кланялась ему, и сказала только, что господа еще в церкви.

Чемезов прекрасно видел, что Настасья относится к нему с каким-то скрытым недоброжелательством, точно внутренне восставая против выбора своей барыни, и с самого же начала между нею и Чемезовым установились сдержанные и вежливые на вид, но неприязненные в душе отношения.

В зале уже красовалась масса разнообразных корзин с душистыми живыми цветами.

Накануне приехала Милочка и г-н Донец-Гонский. Это не особенно нравилось Чемезову, как и весь, впрочем, этот день, совсем отнимавший от него Ольгу; не нравилось тем более, что дней этих оставалось уже очень немного, – дня через три он должен был вернуться в Петербург; его и то уже мучило, что он на несколько дней просрочил свой отпуск, и невольно тянуло в департамент тем беспокойным чувством, которым часто тянет уехавшую из дома хозяйку назад домой; теперь он боролся между желанием побыть лишний день с Ольгой и нетерпением вернуться к себе и приняться опять за дело, без которого начал уже скучать.

Несколько раз раздавались звонки. Чемезов каждый раз думал, что это вернулись Леонтьевы, но это все были либо телеграммы, либо новые корзины с цветами, количество которых невольно удивляло его. Он и не воображал, что у Ольги столько поклонников, – так мало она говорила о них.

Наконец на лестнице послышалось разом несколько громких, оживленных голосов, и Настасья, не дожидаясь звонка, побежала отворять дверь.

На этот раз это действительно были они.

Квартира сразу наполнилась голосами; дамы еще в передней уже рассказывали что-то такое Настасье, которая раздевала их.

Первая вошла, тяжело запыхавшись от лестницы, с просфорками в руках, Пелагея Семеновна, которая, не переходя порога, тут же благочестиво перекрестилась и помолилась на висевший в углу образ, поклонясь потом на все стороны. Она улыбнулась Чемезову и подошла к нему.

– Здравствуйте, батюшка! – сказала она ему своим певучим голоском. – Бог милости прислал. – И осторожно, с благоговением отломив кусочек просфоры, подала ему его.

Пелагея Семеновна по-прежнему была с ним ласкова и приветлива, но как будто бы уже не так искренна, как прежде, и часто стала менять прежнее «ты» на официальное «вы». Чемезову казалось, что в душе она тоже немножко ревнует его к дочери, хотя не смеет высказать этого, и это очень огорчало его, тем более что он по совести не мог ни в чем признать себя виновным перед ней. Ольга давно была свободна, и домашние не вмешивались в ее дела, а между тем им как будто были недовольны.

Дамы, то есть Ольга, Милочка и Варя, вошли все сразу нарядные, оживленные, с блестящими глазами и улыбающимися лицами.

При виде Чемезова лицо Ольги оживилось еще больше, и с тем быстрым, радостно-порывистым движением, которое теперь невольно прорывалось у нее при встречах с ним, она с сияющей улыбкой протянула ему руку.

– Ах, какая прелесть! – воскликнула Милочка, увидев корзинки с цветами. – Посмотри, Ольга, одна лучше другой!

И они вместе с Варей занялись рассматриванием их, а Ольга, крепко сжав руку Чемезова в своей руке, увлекла его в свой кабинет.

– Вот, Ольга, – сказал он, вынимая кольцо, – я хочу сделать тебе маленький, только очень маленький подарок, который ты всегда бы могла носить.

Она вспыхнула, как молодая девушка, и глаза ее, когда она прочла надпись внутри кольца, заблестели растроганным влажным блеском.

– О, милый! – сказала она тихо, прижимаясь щекой к руке его.

– Дай я тебе его надену, – сказал Чемезов. Он чувствовал по лицу ее, как она довольна его маленьким подарком, и радовался, что придумал сделать его.

Но она остановила его.

– Постой, – сказала она, отнимая от него ту руку, на которую он уже хотел надеть ей свое кольцо, и протягивая ему другую, – надень сюда; я хочу носить твое кольцо отдельно от всех других, рядом с отцовским. Отцовское у меня заветное; он всегда сам его носил, а когда умер, мама сняла его с руки его и отдала мне. Я его переделала и с тех пор никогда не снимаю и ношу отдельно от других… но твое… пусть будет рядом с ним… его я тоже никогда не сниму… оно тоже будет заветное…

– Дай Бог! – сказал Чемезов, нежно целуя ее в прекрасный открытый лоб. Он заметил, что она нарочно для него, как он это любил, подняла со лба все вьющиеся пряди волос и надела его любимое белое платье, то, в котором он видел ее у Обуховых, и все эти мелочи невольно трогали его. Вся она сегодня, с этим радостно-нежным лицом, с этим счастливым влажным блеском в своих сияющих, как звезды, глазах и с безотчетной улыбкой на свежих губах своих, казалась ему еще лучше, прекраснее и жизнерадостнее, чем всегда. И он с восторгом целовал ее лицо, глаза и руки, невольно сознавая, как много в ней его счастья, как много радости и любви…

– Можно к вам? – раздался у дверей голос Милочки.

Они оба вздрогнули и отодвинулись друг от друга.

– Можно, – сказала Ольга с легким неудовольствием.

Милочка вошла и мельком, пытливо оглядела их.

– Идите, Юрий Николаевич, чай пить, вас мама ждет! – сказала она Чемезову.

Ольга хотела тоже выйти вместе с ним, но Милочка удержала ее.

– Ну, показывай, – сказала она, многозначительно улыбаясь.

– Что? – спросила Ольга сухо. Она уже по тону сестры поняла ее мысли, и они задели ее как что-то оскорбительное и для нее, и для Чемезова.

– Да ничего, ничего! – засмеялась Милочка. – Показывай, что он подарил-то тебе? – И, заметив на руке сестры новое кольцо, она сразу догадалась, чье оно, и быстро схватила ее руку.

– Ну, сними.

– Не сниму, – холодно сказала Ольга, отстраняя от себя сестру.

Милочка с удивлением посмотрела ей в лицо и расхохоталась.

– Ах, Ольга, Ольга, ты все та же! – воскликнула она, насмешливо покачивая головкой. – Ну можно ли в наши годы так дурить! Ведь это же ребячество!

– Ну и не дури! – сказала Ольга хмурясь.

– Да мне тебя-то жалко! Точно девочка! Ну да бог с тобой, еще рассердишься, пожалуй! Покажи лучше кольцо-то.

Ольга неохотно, предугадывая заранее, что скажет сестра, и заранее уже оскорбляясь этим, протянула ей руку; Милочка, зорко, одним быстрым взглядом, оглядела интересовавшую ее новость.

«Только-то!» – хотела она воскликнуть, но удержалась и только молча, немножко насмешливо, с видом тонкого, опытного знатока, стала рассматривать бирюзу.

– Ничего, – сказала она наконец снисходительно, – бирюза недурная; и цвет, и профиль хорошие… рублей семьдесят-восемьдесят дал.

– Ну, Милочка, – сказала Ольга, с негодованием вспыхивая и выдергивая у сестры свою руку, – ты точно жид на базаре; такие вещи совсем не по цене дороги…

– Ну а я так признаюсь, – весело рассмеялась Милочка, – предпочитаю вещи дорогие именно по цене! Те, по крайней мере, не теряют своей ценности, даже когда и… любовь проходит!

– Ну, пойдем лучше чай пить! – прервала ее Ольга уже с гневным огоньком в глазах, и они вместе вышли в зал.

Увидев здесь Настасью, Милочка нарочно остановилась перед зеркалом, как бы поправляя что-то на своем лифе, и глазами подозвала к себе Настасью.

– Что он ей, матушка, подарил? – тихо спросила та, подкалывая ей какой-то бант.

– Дрянь ужасную, – сказала Милочка с презрением, так же тихо, – какое-то колечко с бирюзой, точно она девчонка в пятнадцать лет!

Настасья зло усмехнулась.

– Не расщедрился! – сказала она насмешливо и замолчала. – И что это она нашла в нем только! – воскликнула она чрез минуту с какой-то злостью и отчаянием, не присущими ей вообще.

– Да уж! – протянула Милочка, не без презрения покачивая головой. – Надо отдать ей справедливость, что не будь у нее таланта, так, наверное, нищей была бы. – И Милочка с удовольствием оглядела в зеркало свою хорошенькую фигурку и полюбовалась, как искрились, слегка покачиваясь в ее маленьких розовых ушках, большие солитеры.

– Нет, – созналась она, добродушно посмеиваясь, – я не в нее, я интересанка.

– Оно и лучше, матушка, – сказала Настасья одобрительно, – по крайней мере, под старость себя обеспечите… А так-то тоже что хорошего…

К чаю собрались только свои, какие-то две старушки, близкие приятельницы Пелагеи Семеновны, да Варина подруга, тоже консерваторка, бывавшая каждый день.

Маленькая размолвка между сестрами, сделавшая на несколько минут дурное впечатление, сгладилась под всеобщим приятным настроением, и Ольга, уже не хмурясь больше, весело болтала с сестрой; в сущности, несмотря на несходство натур, они все-таки же очень любили друг друга.

Пелагея Семеновна совсем сияла. Почти все ее птенцы были с нею, и она со счастливой добродушной гордостью посматривала то на Милочку и Борю, который еще не был пьян, то на Ольгу и внучат.

Милочка привезла с собой к бабушке свою дочку, хорошенькую пятилетнюю девочку, всю в белокурых локонах и белых кружевах, нарядную, забавную и грациозную; она бегала кругом стола, играя со смуглым, черноглазым Сережей, и поминутно с визгом и со звонким хохотом бросалась в колени счастливой бабушки.

Чемезов глядел на всех этих людей, к семье которых так неожиданно стал принадлежать, и чувствовал, что, несмотря на всю его любовь к Ольге и симпатию к ее матери и старшему брату, семья эта все-таки же чужда ему и останется чужой всегда. Даже дети, такие красивые, детски-прелестные, почему-то не привлекали его, хотя он вообще очень любил их.

Ардальон Михайлович, расчесанный, надушенный и элегантный более, чем когда-либо, явился первым визитером.

Он любезно перецеловал ручки у всех дам, преподнес Ольге какую-то совсем особенную, оригинальную бонбоньерку, а Пелагее Семеновне – две огромные просфоры.

– Вот-с, достопочтенная Пелагея Семеновна, – объявил он, поднося их ей, – извольте получить! Нарочно посылал сегодня в монастырь, чтобы вынуть частицу за здравие ваше и новорожденной и частицу за упокой души Льва Егоровича.

– Ах, родной мой, голубчик вы мой, ну, спасибо вам! – всполошилась Пелагея Семеновна, вся даже розовея от удовольствия и целуя поочередно то просфоры, то голову Ардальона Михайловича. – Вот уж, можно сказать, порадовали, от души порадовали. Варенька, поди поставь в божницу! Чайку, Ардальон Михайлович, не угодно ли, либо кофею, вот с крендельком-то, – сама пекла для новорожденной.

– Как же, как же, всенепременно; я даже и не завтракал нарочно, зная, что вы на эти крендели первая мастерица в Москве.

– Ну, где уж мне! – возражала Пелагея Семеновна, конфузясь и радостно улыбаясь. – Все-то вы меня, старуху, балуете, совсем скоро захвалите, еще возгоржусь, пожалуй.

И Пелагея Семеновна собственноручно налила ему большую чашку кофе с густыми сливками, с которых нарочно постаралась снять для него все большие пенки. Ардальон Михайлович, приняв от нее чашку, начал тотчас же рассказывать дамам последние петербургские новости и происшествия, которых, вместе с анекдотами, у него всегда был целый склад.

Несколько раз он обращался вскользь, но с большой любезностью, к Чемезову, по поводу присутствия которого не выразил ни малейшего удивления.

Милочка еще накануне узнала все от матери и Настасьи и вчера же поспешила сообщить об этом Ардальону Михайловичу, но Ардальон Михайлович держал себя по обыкновению вполне джентльменом и ни одним словом не намекал о том, что ему что-нибудь известно.

Приехал еще визитер какой-то, высокий, худой актер, товарищ Ольги по театру; потом явился еще какой-то полный плешивый старик, уже не актер; потом какая-то дама и юный офицер – и прием начался.

Чемезову в этой чужой, незнакомой ему компании опять стало скучно и одиноко, и он тихонько, ни с кем не прощаясь, вышел.

Его уход заметила только Ольга; она выбежала за ним и, догнав его уже в передней, наскоро крепко обняла его.

– До вечера! – шепнула она, весело блеснув глазами, и он молча кивнул ей головой и холодно поцеловал ее руку.

– И чего она радуется! – сказал он себе с раздражением, когда вышел уже на улицу. – Неужели ей действительно все это так нравится?

И вдруг его страстно потянуло в свою квартиру, в свой департамент, к своим делам и бумагам, к которым он уже столько времени не прикасался, и раскаяние за то, что он бросил все это и даже почти не думал о них все последнее время, болезненным укором охватило его.

– Неужели же и она будет мешать мне? Будет постоянно отрывать меня от дела, от занятий?.. – еще впервые спросил он себя с тревогой, и мысль эта смутила и испугала его немного.