– Ну и что же? – спросил Чемезов, видя, что она молчит. – Что же дальше?

– Дальше? – сказала она встрепенувшись. – А дальше ничего! – И она сладко потянулась, как котенок, зажмуривая глаза, и засмеялась тем милым, беспечным смехом, который так шел к ней, но часто коробил его. – Дальше я благополучно вернулась восвояси, к полному удовольствию мамы, которая всегда неспокойна, пока кто-нибудь из ее птенцов не сидит под ее крылышком, и к большому огорчению отца, который очень жалел, что я не побывала ни в Испании, ни в Англии, как ему того хотелось.

– Так вы и не видались потом никогда? – спросил Чемезов.

– Так и не видались, – сказала Ольга спокойно, но с легким вздохом, – может быть, мы бы еще и увиделись, но он очень скоро умер – года через полтора или два после того… У него была какая-то дуэль, и его убили. Мне рассказал об этом уже Орлин; он с ним потом познакомился и даже начал писать с него портрет, только не успел кончить – он так неоконченным и подарил его мне. Я думала всегда, что из него выйдет знаменитый певец, что-нибудь вроде Тамберлика, но из него ничего особенного не вышло: это была даровитая натура, но он сам сгубил ее. Орлин рассказывал, что под конец он стал страшно кутить и даже пить; итальянцы редко спиваются, но он почти совсем спился и сгорел как свечка в своем прожигании жизни.

– И очень может быть, что виновата в этом ты! – сказал Чемезов с резкой строгостью в голосе.

– Нет, – сказала она, покачав головой, – не думаю, это уж такая натура была – слишком впечатлительная и бесхарактерная. Хотя Орлин говорил, что он до последних дней помнил меня. Когда он узнал, что Орлин знает меня, он страшно обрадовался и все расспрашивал обо мне. Потом они часто говорили обо мне, и он всегда то восторгался и благословлял меня, клянясь, что я была его единственной настоящей любовью, и чуть не плакал от волнения каждый раз, когда вспоминал тот спектакль, на котором я пела с ним Маргариту; то вдруг начинал бранить и проклинать меня. В сущности, это и естественно. Но очень может быть, что у него действительно оставалась ко мне некоторая доля любви, хотя после меня у него было еще много разных романов, и дуэль, на которой его убили, была, уж конечно, не из-за меня.

– Скажи, пожалуйста, что, твои домашние знали об этом твоем романе с Орлиным и с этим… итальянцем?

– «С этим итальянцем»! – передразнила его Ольга усмехаясь. – С каким презрением ты это говоришь!

Но Чемезов с живостью опровергнул ее.

– Нет, нисколько, – сказал он как-то особенно серьезно, – я отлично понимаю, что на такую женщину, как ты, с горячим воображением и увлекающуюся, подобный роман должен был действовать очень сильно! И обстановка, и сам герой, и новизна положения, – все это должно было увлекать и очаровывать тебя! Нисколько! – повторил он спокойно и с ласковой улыбкой, притянув ее к себе, поцеловал, точно желая этой лаской сильнее убедить ее в искренности своего мнения. – Меня только интересует, как относилась к этому твоя семья, а главное, взгляд твоего отца на это?

– Как тебе сказать! – начала она, немного помолчав. – Что касается домашних, то мне давно уже, как-то молча, без объяснения была предоставлена свобода; меня никогда ни о чем не спрашивали, хотя, очевидно, о многом догадывались, да я и не скрывалась от них! Я с девятнадцати лет привыкла считать себя свободной и не зависимой ни от кого, и они это понимают, и не думаю, чтобы когда-нибудь и кому-нибудь из них пришло в голову требовать от меня отчетов и объяснений. Да это было бы и бесполезно.

– Да, но твой отец? Меня, главное, он интересует!

– О, мой отец был совсем особенный человек! – воскликнула Ольга с увлечением, и глаза ее вспыхнули и загорелись той гордостью и жаром, каким вспыхивали всегда, когда она говорила об отце. – К моим сестрам он был очень строг в этом отношении, но на меня он глядел скорее как на артистку, чем как на дочь-барышню-невесту, за нравственностью которой он должен внимательно следить! Он сам был артист до глубины души и лучше, чем кто-либо, понимал, что нельзя приготовлять и артистку, и семьянинку одновременно. Он был против моего замужества, но зато не отнимал у меня моих прав на свободу! Он совсем особенно и глядел, и относился ко мне; мне кажется, что во мне он сильнее всего любил мой талант, и делал все, жертвовал всем, чтобы только развить и выработать его. Это была его главная цель и стремление, а на остальное он мало обращал внимания.

– И что же, – спросил Чемезов, не глядя на нее, когда она замолчала, – этот Лео… был твоим последним увлечением?..

Она немного побледнела, и в лице ее мелькнуло какое-то болезненное выражение.

– Нет, – сказала она точно с трудом и опуская глаза, – не последнее… было еще одно, но оно было самое неудачное и тяжелое для меня… и продолжалось очень недолго. Я скоро отрезвилась от него. Но я не люблю говорить о нем. Мне это так неприятно и больно вспоминать. Оно-то, я думаю, и охладило меня на очень долгое время ко всем вообще увлечениям, ухаживаниям и ко всему этому! Мне вдруг стало все это как-то гадко, противно – и я невольно почувствовала, что все это не то. Совсем, совсем не то, чего я все хотела и искала. Я поняла, что нет любви без жертвы, без страдания, а особенно для нас, русских женщин. Нам нужно всю себя положить в нашу любовь, и только тогда она даст нам истинное счастье и удовлетворение… Нам нужно искупить грех ее жертвами и страданиями, потому что русская женщина, кто бы она ни была, всегда боится этого греха. И быть может, чем больше этих жертв и страданий, тем дороже нам тот человек, ради которого мы их несем, и самая любовь к нему, потому что она как бы очищается в наших же глазах… Да, милый, – прибавила она задумчиво, – любить нужно страдая, а я… кого же я так любила! Кому из них чем пожертвовала! Я думала только о себе и о радостях любви, о ее удовольствиях… и она стала мне казаться противной и ненужной даже, потому что я не того в ней искала… И вот более четырех лет я оставалась ко всем спокойной и равнодушной; мне даже были прямо противны и неприятны те мужчины, которые стремились пробудить ее во мне… Я знала, что это будет опять то же, то есть то же стремление к удовольствиям и наслаждениям любви… тот же грех опять… а я уже хотела очиститься от него, хотела пострадать в своей любви, хотела всю себя положить в нее или не любить лучше совсем, только чтобы не грязнить себя потом угрызениями и раскаянием… И вот явился ты. О, милый! – воскликнула она тихо и, взяв его голову в свои руки, долго с глубокой нежностью смотрела в его глаза сияющим счастливым взглядом.

Он молча взял ее руки и поцеловал их.

– Но отчего же ты думаешь, что я дам тебе это страдание? – спросил он через минуту. – Я не хотел бы этого! Бог даст, мы будем счастливы…

– Не знаю отчего… – сказала она тихо, задумчиво смотря в его лицо, – не знаю отчего, но я чувствую это… может быть, в самой любви нашей, в самом счастье ее, будет уже для меня страдание… Не знаю… но я не боюсь этого, совсем не боюсь! Я, как только увидела тебя, там, у Глафиры, мне разом стало вдруг так хорошо, так радостно на душе… точно я нашла что-то хорошее-хорошее. И потом, когда я уже уехала, я все чего-то ждала, сама даже неясно понимая, чего жду, но ждала. И когда ты тогда приехал и вошел ко мне, я вдруг поняла, чего ждала! И тут, только тут я поняла любовь! О, как все, что было раньше, было бледно и ничтожно! О милый, если бы ты знал, как я тебя люблю! Знаешь! – воскликнула она, вдруг бледнея и с тоской и испугом смотря на него. – Знаешь, мне иногда кажется, что это погубит меня! Что в этом будет мой конец!

– Ну, – сказал Чемезов с ласковой усмешкой, привлекая ее к себе, – бог даст, не погибнешь! Меня удивляет только, – прибавил он через минуту, – как за эти последние годы тебя с твоей натурой и при твоем образе жизни, где ты встречаешь столько людей, самых разнообразных, среди которых много есть очень выдающихся, не нашелся ни один, который бы сумел серьезно заинтересовать и привязать тебя к себе!..

– Не знаю, – сказала она задумчиво, – отчего это так вышло! Меня многие любили; я в этом отношении всегда была очень счастлива; я сама, право, не понимаю, чем я вызываю в людях любовь, – она большей частью является как-то помимо даже моего желания и старания; и некоторые из них, я знаю, любили меня действительно искренне и горячо… Были и выдающиеся, как ты сказал, более или менее люди. Но из этого как-то ничего не выходило. Должно быть, я бессознательно ждала тебя! – прибавила она смеясь.

Они оба замолчали опять и несколько минут сидели молча, задумчиво смотря пред собой на огонь. И Чемезов думал: почему в этой женщине, несмотря на все ее прошлое, чувствуется все-таки же какая-то удивительная чистота души, которая точно все смывает и очищает с нее?.. То, что он узнал, не только не оттолкнуло его от нее, но даже точно еще как-то больше сблизило и привязало его к ней. То, что в третьей доле поразило бы и возмутило бы его в Елене или Мери, или Зине и в большинстве других женщин, в ней ему казалось почти естественным. Он чувствовал, что все эти увлечения, которые лично для него были неприятны и тяжелы, должны были быть у нее, и без них, быть может, из нее даже не создалась бы та артистка, которая всех так увлекала своей искренностью и горячностью на сцене. Но он совсем не разделял взгляда Орлина, советовавшего собирать ей свои вдохновения повсюду, как пчелы мед, хотя был согласен со стариком Леонтьевым, что замужество для нее не годится. Зато ему казалось, что как для самой Ольги, так и для ее таланта будет полезна прочная связь с хорошим, любящим ее, разумным человеком, который мог бы оберечь, наставить ее и даже перевоспитать во многом, исправив ее дурные стороны, которые, как ему казалось, прививались к ней больше от той среды, в которой она вращалась, и укрепив хорошие, каких в ее натуре было, в сущности, так много. Он мысленно давал себе слово быть ей этим другом и руководителем, которого так не хватало ей после смерти отца. И в то время, как он думал все это мысленно, давая себе это слово, в душе его, вместе с любовью к ней, как к женщине, как к любовнице, поднималось еще какое-то новое, другое, заботливое и нежное чувство, похожее на то, какое было у него к Зине, только еще более сильное и нежное.

– Вот, я все рассказала тебе, – сказала она тихо и серьезно, с какой-то пытливой тоской смотря в его глаза, – и не знаю, будешь ли ты и теперь любить меня так же, или…

Но он не дал договорить ей и, крепко прижав ее к груди, долгим, нежным поцелуем поцеловал ее глаза; она радостно вся вспыхнула и вдруг взяла его руку и, крепко-крепко прижав ее к своим губам, заплакала о чем-то счастливыми, радостными слезами.